Натмег прижимается плечом к моей спине, тёплый и надёжный. Склоняется губами к моему уху, и его уютное мурлыканье одним-единственным словом уничтожает всякий намёк на приличие.

— Отмечай, что хочешь, детка. А мы позаботимся, чтобы ты была в безопасности.

— Риск быть замеченными означает, что ширма останется на месте, — объясняет Джинджер. Он касается края брезента, и тот тихонько шелестит. — А я буду стоять на страже. Никто, кто не давал согласия, не увидит того, что ты не хочешь показывать.

Синнамон открывает один из наборов для вырезания узоров на тыквах и показывает мне инструменты. Никаких ножей, только маленькие пилки с оранжевыми ручками и скребки. Безобидные детские приспособления, от которых у меня всё равно учащается пульс из-за того, как он их держит. Он переворачивает один из инструментов, и его плоская обратная сторона поблёскивает на свету.

— Будем использовать тупую сторону, — говорит он, глядя мне в глаза. — Никаких повреждений кожи. Никаких следов, которые нельзя стереть поцелуями. Цвет?

— Зелёный, — отвечаю я, и мой голос против воли звучит до неприличия искренне. — Хочу, чтобы вы меня раззадорили. Хочу, чтобы вы писали на моём теле. Хочу кончить тогда, когда сама скажу, и ни секундой раньше.

Он благоговейно кивает.

— Да.

Я прижимаю большой палец к пунктам «РИСК БЫТЬ ЗАМЕЧЕННЫМИ» и «НА КОЛЕНЯХ В СЕНЕ», потому что сегодня я именно такая девочка. Отмечаю «ИГРЫ С НОЖОМ (ТУПОЕ ЛЕЗВИЕ, БЕЗ КРОВИ)» и «МЕТКИ НА КОЖЕ (КОСМЕТИЧЕСКИЕ)», потому что я ещё и такая девочка. А вот пункт «ОРГАЗМЫ» оставляю пустым, потому что мне нравится открыто распоряжаться собственной властью.

Натмег приносит большую, гладкую, округлую тыкву и устанавливает её на тюк сена на подходящей высоте. Смотрит на неё, потом на меня, потом снова на тыкву, словно благодарен за возможность выступить посредником.

— Садись, — мягко произносит он. — Верхом. Пусть твой вес сделает часть работы.

Я перекидываю ногу через тыкву и устраиваюсь сверху. Сквозь легинсы чувствуется её прохладная, твёрдая поверхность, и мои бёдра уже начинают строить собственные планы. Мои угги поскрипывают по соломе.

Клоув насвистывает непристойную мелодию, а затем опускается на колени в сено, словно грешник, у которого на любой случай припасена шутка.

Джинджер занимает пост у щели в брезентовой ширме. Его широкие плечи становятся стеной между нашим маленьким миром и фермой. Крылья отбрасывают тень.

По другую сторону проходит парочка, громко флиртуя и осыпая всё вокруг сахарной пудрой.

Джинджер улыбается им как самый обычный мужчина в пальто с термосом, у которого в кармане совершенно точно не лежит проклятый контракт.

Синнамон стоит так близко, что тепло его тела согревает даже моё дыхание. Он кладёт ладонь мне на горло, и теперь я доверяю этому прикосновению, потому что он заслужил моё доверие. Приподнимает мой подбородок, а когда я подаюсь навстречу его руке, улыбается так, словно получил именно то, о чём просил.

— Скажи, что мой рот делает с тобой в первую очередь, — произносит он.

— Твой рот заставляет меня быть честной, — отвечаю я, и эта правда цепляет что-то глубоко внутри меня и вытаскивает на свет.

Он тихо стонет, откровенно и почти свирепо довольный.

— Тогда будь со мной честной.

Поцелуй медленный и точный. Сначала он словно выцеловывает из меня ту часть, которая привыкла лгать самой себе, а затем и все маленькие версии меня, прячущиеся за шутками. Он не убирает ладонь с моего горла, а второй рукой скользит вниз по моему телу, пока пальцы не находят край свитера. Прикасается к моей разгорячённой коже с благодарностью человека, которому пришлось нелегко научиться ценить такие моменты. Всё внутри меня решает вести себя как женщина, умеющая пользоваться своим «да» с той же уверенностью, с какой орудуют клинком.

— Цвет? — спрашивает Джинджер у нас за спиной. Привычный ритуал, за которым стоит настоящая забота.

— Зелёный, — выдыхаю я, и мои бёдра сами собой сжимаются вокруг тыквы.

Плодоножка упирается мне в живот.

Я одновременно ахаю и смеюсь. Непристойно и сладко.

Клоув один раз беззвучно хлопает в ладоши, буквально сияя от восторга.

Натмег опускается на колени в сено позади меня и разводит ноги, позволяя мне устроиться ещё шире. Его колени оказываются снаружи моих, а сам он придвигается вплотную, заключая меня в мягкую клетку из тепла и крепких мышц. Он с бесконечным терпением запускает руки под мой свитер, не требуя, чтобы я торопилась с какой-то определённой реакцией. Сначала обхватывает ладонями мои рёбра, затем груди, медленно надавливая сквозь бюстгальтер. Из моего горла вырывается звук, который Синнамон ловит губами, словно драгоценный приз.

— Тс-с, — обращается Клоув к этому звуку и улыбается мне снизу вверх. — Хотя нет, можешь не замолкать. Мне нравится и так, и так.

Он приподнимает край моего свитера, обнажая полоску кожи от пупка до нижнего края бюстгальтера. Октябрьский воздух целует меня. Клоув достаёт из набора для вырезания тыкв крошечную баночку, которая совершенно точно не входит ни в одну программу детских развлечений. Он ухмыляется без малейшего раскаяния.

— Паста из корицы и сахара, — объясняет он. — Для украшения.

— Ты настоящее бедствие, вооружённое полкой со специями, — замечаю я.

Он окунает в пасту два пальца и проводит тёплую линию под моими рёбрами, затем ещё одну, чуть ниже, словно выводит на моей коже затейливые рукописные буквы. Неторопливо и непристойно.

Аромат поднимается и окутывает мне голову. Мне хочется сожрать саму себя живьем.

Синнамон берёт маленькую пилку для тыкв и переворачивает её, прижимая к моей коже плоской обратной стороной. Прикладывает прохладный тупой край к сахарной полоске и медленно ведёт вдоль неё, размеренно, словно читает проповедь. Прохлада, намёк на остроту, лёгкое покалывание — и всё моё тело вспыхивает, словно целый ряд хэллоуинских фонарей из тыкв, зажигающихся в такт музыке.

— Слово? — спрашивает он, не сводя глаз с моего лица.

— Моя, — отвечаю я, потому что со мной одни проблемы.

Он выводит это слово плоской стороной инструмента прямо на моей коже. Осторожные движения заставляют меня покачиваться, прижимаясь к округлому боку тыквы. Тупой край оставляет едва заметный розоватый след, к которому прилипает сахар. Кожу пощипывает, словно от приятного воспоминания.

Натмег целует меня сбоку в шею.

Джинджер меняет положение, оставаясь нашим молчаливым часовым.

По другую сторону брезента, пошатываясь, проходит парочка подростков, спорящих о том, какая тыква лучше всего получится на фотографиях.

Джинджер с улыбкой произносит: «Простите нас», изображая обычного мужчину, который всего лишь защищает обнажённые плечи своей девушки от ветра. Затем возвращается ко мне, уверенно кладёт ладонь на мою лопатку и дышит спокойно и ровно, позволяя мне подстроиться под его ритм.

Клоув ухмыляется, глядя на слово у меня на коже, словно только что осквернил собор во имя искусства. Он наклоняется и слизывает сахар, букву за буквой. Медленные движения языка превращают меня внутри в дикое животное, хотя снаружи я остаюсь образцом благопристойности.

Когда я двигаю бёдрами, тыква подо мной слегка соскальзывает.

Натмег придерживает меня с той же надёжностью, с какой чья-то ладонь на пояснице помогает устоять, когда вокруг движется толпа.

— Голос для приличного общества, ведьмочка, — произносит Клоув. Его губы липкие от пряностей, а блёстки сверкают на солнце. — Пользуйся им.

— Веди себя хорошо, — говорю я ему.

Он смеётся, прижавшись к моей коже, и это не просто хорошо. Это идеально.

Синнамон опускает плоскую сторону инструмента ниже и постукивает рукояткой по поясу моих легинсов.

Я киваю.

Он бросает взгляд на Джинджера, дожидается его короткого кивка, затем подцепляет пальцами резинку моих легинсов и стягивает их до середины бёдер.