Рука Натмега опускается ниже, и два его пальца проникают в меня — тёплые, уверенные, словно мы запланировали всё это много лет назад.

Моё тело жадно раскрывается навстречу ему, и раньше мне было стыдно показывать такую ненасытность. Но не сегодня.

Подо мной твёрдая тыква. Когда я покачиваюсь, её плодоножка попадает точно куда нужно. Непристойно и до смешного по-фермерски. Я даже не подозревала, что могу желать чего-то подобного, а теперь не представляю, как жила без этого.

Ладонь Синнамона перемещается с моего горла ко рту. Он проводит большим пальцем по моей нижней губе.

— Прикуси, — велит он, и я подчиняюсь, медленно сжимая палец зубами. Его глаза темнеют, становясь по-волчьи хищными.

Клоув прокладывает дорожку поцелуев всё ниже, а затем накрывает меня ртом. Он одновременно любит покрасоваться и совершенно искренен, ненасытен и осторожен. Именно такое сочетание, как теперь выясняется, было мне необходимо ещё в девятнадцать, когда парни хотели, чтобы я молчала и была благодарна. Когда я двигаюсь, он стонет, и я почувствовала бы себя всемогущей, если бы уже не захлёбывалась этим ощущением.

Дыхание Джинджера касается моего уха, обжигающим теплом пробегая вдоль позвоночника.

— Хорошо, — произносит он тихо и отчётливо. — Ты получаешь именно то, о чём попросила. Ты можешь остановить нас в любую секунду. Можешь получить больше, в любом удобном тебе темпе. И нет ничего неправильного в том, что ты всего этого хочешь.

Я чувствую, как ощущения подбираются к грани, за которой их станет слишком много. Не к тому пугающему обрыву, что был вчера, а к головокружительной скорости, на которой можно проскочить самое прекрасное, если слишком торопиться.

— Пенка, — произношу я осторожно и отчётливо.

Они замедляются. Ни вздохов, ни жалоб. Только гордость.

Натмег оставляет пальцы внутри меня и замирает. Лишь давление и тепло, терпеливая нежность, похожая на ладонь, лежащую на двери, которую я смогу открыть, когда сама захочу.

Клоув замирает, мягко прижавшись ко мне ртом. Его язык неподвижен и расслаблен. Только тепло, никакого движения, маленький источник наслаждения, о который я смогу потереться, когда решу.

Синнамон опускает маленькую пилку и тупой стороной подчёркивает написанное им слово. Дразнящее движение словно спрашивает: «Ну что, уже готова?»

Джинджер целует меня в висок, словно награждая, и медленно отсчитывает четыре вдоха, пока по краям моего зрения не перестают вспыхивать белые искры.

— Ещё, — прошу я осипшим от удовольствия голосом. — Пожалуйста.

Натмег сгибает пальцы и продолжает двигать ими в медленном, размеренном ритме.

Клоув начинает что-то напевать.

Синнамон целует меня, и на вкус он словно сахар и сталь.

— Только посмотрите на неё. Течёт для нас средь бела дня, словно родилась для того, чтобы её развратили прямо посреди тыквенного поля. — Похвала Джинджера ласковым теплом разливается по моей спине.

Каждый раз, когда я подаюсь бёдрами вперёд, тыква упирается мне между ног, и позже я непременно напишу сельскому хозяйству благодарственное письмо. Из уважения.

Шум праздника по другую сторону брезента то усиливается, то стихает. Сено покалывает икры. Шарф сползает мне на грудь и превращается в глушитель для тихих, но совершенно необходимых непристойностей.

— Она дрожит, — замечает Джинджер.

— Она сияет, — поправляет Клоув, прижимаясь влажными губами к моей киске. — Какая же ты охуенно хорошая девочка.

Натмег тихо рычит у меня за спиной и проникает пальцами глубже.

Всё моё тело напрягается и выгибается, но их хватка не ослабевает. Они удерживают меня раскрытой, наслаждаясь теми частями меня, о съедобности которых я даже не подозревала.

— Ещё? — спрашивает Синнамон, произнося это слово так, словно предлагает лакомство.

— Да, — выдыхаю я, задыхаясь. Горло саднит.

Пальцы Натмега раздвигаются внутри меня, словно ножницы.

Клоув вылизывает меня так, будто это последнее, что ему когда-либо доведётся попробовать на вкус.

Синнамон задирает мой бюстгальтер и проводит ртом по соску, одновременно крепко удерживая пальцами мою челюсть. Он заставляет меня держать голову запрокинутой, чтобы Джинджер мог осыпать меня ласковой похвалой.

— Ты справишься, — говорит Джинджер. — Ты можешь просить больше и получать желаемое.

На вдохе из меня вырывается всхлип. Я совершенно разбита и бесконечно благодарна.

Я сжимаюсь вокруг пальцев Натмега, трусь о тыкву и издаю стоны Синнамону прямо в рот, словно хочу утопить его в своих стонах.

Натмег проникает пальцами ещё глубже, трахая меня ими.

Клоув жадно и непристойно посасывает мой клитор.

Синнамон довольно мычит, не отрываясь от моего соска, а его рука находит мой клитор и надавливает именно так, как нужно.

Чек в моём кармане раскаляется, словно клеймо, и я со смехом, больше похожим на признание, прижимаю большой палец к пункту «ОРГАЗМЫ».

— Скажи «да», — произносит Синнамон мне в губы.

— Да, — отвечаю я, касаясь его губ своими.

Он вкладывает мне между губ палочку корицы. Одновременно и кляп, и то, что можно прикусить зубами.

— Я хочу, чтобы ты кончила нам в рот, — говорит Синнамон. — Хочу, чтобы ты отдала нам всё до последней капли. Держите её раскрытой.

Джинджер и Синнамон разводят мои ноги ещё шире.

Натмег крепко удерживает мои бёдра.

Клоув стонет и сосёт так, словно пытается довести меня до оргазма одним лишь благоговейным поклонением.

Натмег попадает точно в ту точку, от прикосновения к которой всё вокруг начинает растворяться в свете.

Клоув тихонько смеётся, празднуя победу, и продолжает сосать — медленно, глубоко, а затем позволяет мне самой тянуться за этим наслаждением.

Джинджер говорит, что я могу спокойно отпустить себя, что он не даст мне упасть. И я ему верю. Настоящее чудо и одновременно трагедия для каждого мужчины, который пытался убедить меня в этом раньше.

Я кончаю с открытыми глазами, потому что хочу видеть, как Синнамон смотрит на меня, когда я наконец теряю контроль.

Он похож на голодное существо, которое наконец накормили и которое научилось хорошим манерам, потому что полюбило руки, дарящие ему пищу.

А тыквенное поле продолжает оставаться обычным тыквенным полем. Где-то ребёнок плачет, требуя зелёный фруктовый лёд. Из чьего-то телефона доносится песня Taylor Swift, и две девочки-подростка подпевают. За брезентовой ширмой моё тело усваивает, что сено вполне годится вместо постели, если тот, с кем ты на нём лежишь, относится к тебе с уважением.

Забота после близости уже превратилась в привычный ритуал.

Джинджер подтягивает мои легинсы и снова повязывает шарф вокруг шеи. Убирает прядь волос мне за ухо и целует в лоб.

Натмег кормит меня пончиковыми шариками, обмакивая их в маленький стаканчик с коричным сахаром, и изо всех сил старается не застонать, когда я облизываю его пальцы.

Клоув вытирает меня тёплыми влажными салфетками, которые, по его словам, он совершенно точно не достал из какого-то карманного измерения. Затем с театральным вздохом целует моё колено и кланяется, словно я только что сыграла главную роль в его любимом спектакле.

Синнамон наливает воду из термоса в бумажный стаканчик и придерживает его, когда у меня дрожит рука.

Брезент хлопает на ветру. Лёгкий ветерок приносит запах дизельного выхлопа от тракторных повозок и сладкой карамельной кукурузы.

Мы просто дышим.

На чеке появляется новая строчка, учтивая, словно аплодисменты.

После этого мы действительно принимаемся вырезать рожицы на тыквах, потому что было бы невежливо уйти, так и не занявшись этим.

Клоув изображает на одном из тыквенных фонарей мои губы — преувеличенно пухлые и непристойные. Я шлёпаю его шарфом, но это лишь сильнее его подзадоривает.

Натмег вырезает сонную улыбку и два полуприкрытых глаза. Говорит, что это он сам, и я мгновенно ему верю.