Дверь не открывается — она даёт согласие. Через порог переступают Синнамон, Натмег, Клоув и Джинджер.

Синнамон несёт пучок коричных палочек, перевязанных чёрной лентой.

Натмег осторожно держит поднос с металлической миской, венчиком и охлаждёнными сливками.

У Клоува в кулаке зажата целая охапка чековой бумаги: чеки из Starbucks, квитанции из магазинчика на углу и сам проклятый контракт, переливающийся тонкими шелковистыми полосками.

Джинджер держит бархатную коробочку размером с маленькую тайну. Он встречается со мной взглядом, и комната обретает устойчивость, хотя одновременно словно накреняется.

— Алтари не находят, их возводят, — произносит Синнамон тёплым, уверенным голосом. — Позволишь нам возвести твой?

— Да, — отвечаю я. — Соорудите мне что-нибудь, на чём я смогу сидеть и совершенно неприлично себя вести.

Они принимаются за работу, а я даже не двигаюсь с места.

Коричные палочки переплетаются в их руках.

Клоув пропускает между ними полоски чековой бумаги. Чернила поблёскивают крошечными квадратиками, в которых при каждом прикосновении их пальцев появляются красные галочки.

Натмег вручную взбивает сливки до мягких пиков, медленно и непристойно, так что мышцы его предплечья перекатываются под кожей.

Джинджер закрепляет каждую деталь — бант, узел, грузик, — пока наконец не вырисовывается законченная форма: низкий, порочно выглядящий трон, пахнущий пряностями и обещаниями, запечатлёнными на бумаге.

— Твоя корона, — произносит Натмег, поднимая венчик, словно священную реликвию.

Сливки образуют мягкие, безупречные пики.

Он пробует их, затем кормит меня с обратной стороны ложки, балуя и одновременно проявляя трогательную осторожность.

— Для сладости, — объясняет он. — Тебе позволено первой попробовать себя на вкус.

Клоув тихонько смеётся. Он сплетает полоски чековой бумаги в гирлянду. Надпись «Здесь живёт согласие» вьётся среди переплетений, самодовольно поблёскивая.

— Носи свои правила, — говорит он. — Преврати их в украшения.

Джинджер открывает бархатную коробочку.

Внутри, на подложке из ткани цвета полуночи, лежат ошейники. Не чокеры, а именно ошейники. Узкие кожаные полоски, чёрные, словно копоть на плите. На внутренней стороне каждого крошечными буквами выгравировано имя, которое каким-то непостижимым образом можно безошибочно прочитать даже вверх ногами: Синнамон, Натмег, Клоув, Джинджер. Пряжки поблёскивают, словно то самое мгновение перед заветным «да».

— Скажи слово, — просит Джинджер. Его голос низкий, чуть дрожащий на последних нотах, именно такой, каким мне нравится его слышать. — Сделай это законом.

— На колени, — приказываю я. — Вы принадлежите мне, когда я так говорю. А я говорю.

Они не вздрагивают. Не издают торжествующих возгласов. Просто склоняют головы.

Я взбираюсь на трон.

Коричные палочки поскрипывают под моим весом. Чековая бумага шелестит по задней поверхности моих бёдер. Чек в кармане нагревается. На нём появляются новые пункты, хотя я даже не успела ничего попросить.

Я отмечаю все пункты, кроме оргазмов — моих и их. Квадратики расцветают насыщенным красным цветом. Комната озаряется светом им под стать.

— Ко мне, — приказываю я. — По одному. Покажите свои ошейники. Попросите.

Первым идёт Синнамон. Ну разумеется. Он поднимает голову и протягивает мне кожаный ошейник на раскрытых ладонях.

— Пожалуйста, моя королева, — произносит он бесстыдно и сладко. — Надень на меня ошейник. Сделай так, чтобы я вспыхивал для тебя всякий раз, когда ты позовёшь.

— Смотри на меня, — приказываю я. Когда он поднимает взгляд, я застёгиваю ошейник на его горле, плотно, даже немного жестоко, именно так, как ему нравится.

Его пульс бьётся под кожей, отдаваясь в ошейник и костяшку моего пальца.

— Мой, — говорю я ему. — Будь огнём там, куда я укажу.

— Да, моя королева, — отвечает он охрипшим голосом.

Следом подходит Натмег. Его взгляд становится нежным, губы уже приоткрыты, словно он готов снова принять угощение. Он опускается на колени и протягивает ошейник.

— Пожалуйста, — тихо произносит он, такой послушный. — Позволь мне быть мягким местом, куда ты сможешь приземлиться, когда тебе это понадобится. Позволь мне обнимать тебя.

Я медленно застёгиваю ошейник. Когда затягиваю ремешок, он выдыхает.

— Мой хороший мальчик, — говорю я. — Будь нежным по первому приказу.

— Да, моя королева.

Клоув театрально падает на колени, превращаясь из прирождённого шоумена в благоговейного поклонника. Он протягивает ошейник обеими руками и улыбается, но улыбка начинает дрожать, когда мои пальцы касаются его пальцев.

— Пожалуйста, — выдыхает он, трепеща от радости. — Сделай меня своим вызовом. Только укажи, и я устрою именно те неприятности, которые тебе нужны.

Я застёгиваю ошейник и притягиваю его ближе за ремешок. От этого лёгкого рывка его глаза наполняются слезами.

— Мой, — произношу я. — Будь проказником, который слушается меня.

— Да, моя королева, — выдыхает он, задыхаясь и улыбаясь. К его ресницам прилипли блёстки.

Джинджер последний. Он неподвижно держит ошейник и не отводит от меня взгляда.

— Пожалуйста, — просто произносит он, и оттого, с какой осторожностью слетает с его губ это слово, оно кажется особенно весомым. — Позволь мне быть надёжной рукой у тебя за спиной. Позволь мне становиться бурей, когда ты об этом попросишь.

Я застёгиваю ошейник на его горле и намеренно провожу большим пальцем по кадыку, слегка надавливая.

— Мой, — произношу я, и мой голос звенит. — Будь моей опорой, пока я не прикажу тебе стать разрушением.

Он сглатывает под моим пальцем, и выглядит это до неприличия возбуждающе.

— Да, моя королева.

Я поднимаю руку.

Натмег ставит венчик в миску, словно скипетр. Затем зачерпывает немного сливок и коронует меня ими. Нелепо и совершенно идеально.

Взбитые сливки шипят, соприкасаясь с горячими волосами.

Клоув обвивает сливочную корону гирляндой из чековой бумаги, словно плющом.

Я одновременно чувствую себя совершенно безумной и абсолютно уверенной, что всё делаю правильно.

Окно над раковиной темнеет, а затем снова светлеет. Небо за стеклом меняет оттенок, словно наряжается специально для меня.

— Подставьте мне свои рты, — приказываю я, и они приближаются, благодарные и голодные, все до единого.

— По порядку, — добавляю я, потому что мой любимый вид хаоса — тот, в котором каждое движение тщательно поставлено. — Синнамон, мои губы. Натмег, между моих бёдер. Клоув, мои колени, пока я не разрешу тебе подняться выше. Джинджер, следи за моим пульсом и говори со мной. Никто не кончает без моего разрешения, а когда я его дам, вы меня поблагодарите.

Они хором повторяют правило:

— Да, моя королева.

Синнамон взбирается на подлокотник трона и наклоняется ко мне. Его поцелуй — жар, укрощённый дисциплиной, корица и дым, отточенная точность, которую он превращает в оружие ради меня. Он обхватывает мою челюсть ладонью и поворачивает лицо. Большим пальцем постукивает по нижней губе.

— Прикуси, — приказывает он.

Я кусаю.

Тихий звук, который он издаёт, заставляет комнату потемнеть и засиять ещё ярче.

Натмег опускается на колени и придвигает меня вперёд, согревая ладонями бёдра снизу. Получив разрешение, он принимается ласкать меня ртом, благоговейно и жадно. Его движения то осторожные, то нарочито беспорядочные — именно так, как мне нравится. После каждого движения языка он поднимает на меня глаза, проверяя, не нужно ли замедлиться или, наоборот, ускориться. И от осознания собственной власти я схожу с ума.

Клоув опускается на колени у ступеньки моего трона и целует мои колени, словно обязан воздать хвалу суставам, благодаря которым я могу раздвигать ноги. Он шепчет прямо в кожу нелепые клятвы: «Королева моих дурных затей», «Святая покровительница блёсток и оргазмов» — и каждая попадает точно в цель. Он выглядит как грех и обожание, заключённые в одну проблему в обличье мальчишки, которую я решила не решать.