— Назови нужный пункт, — шепчет он мне в волосы. — Или скажи, чтобы я вёл себя хорошо. Как пожелаешь. Я послушаюсь.

Весь мир сужается до одной ослепительно яркой точки. Угги по-прежнему на мне. Мягкий свитер ласкает кожу. Чек ждёт в тишине. Я прижимаю большой палец к пунктам «РУКИ ПОД СВИТЕРОМ» и «ЯЗЫК», потому что я жадная девочка, которая любит предельно ясно обозначать свои желания.

Квадратики вспыхивают красным.

Натмег издаёт звук, который вроде бы ничего не означает, но при этом говорит абсолютно всё. Его рука скользит под край моего свитера — медленно, почти благоговейно. Он осторожен с застёжкой моего бюстгальтера, чутко следит за моим дыханием. Его ладонь ложится мне на живот.

Я остро чувствую каждое место, где наши тела пока не соприкасаются, словно это обещание будущих прикосновений, которое я непременно намерена исполнить.

Он не опускается ниже пояса моих легинсов. Просто растопыривает пальцы и согревает меня своей ладонью.

Я выдыхаю с таким облегчением, что пальцы на ногах поджимаются. Делаю вид, будто просто разминаю их. И вся комната позволяет мне сохранить эту маленькую ложь, потому что сегодня она на моей стороне.

Синнамон наблюдает за нами без тени смущения, с голодом во взгляде, который ничего не требует взамен. Он подходит с другой стороны и ставит передо мной миску. Наклоняется ближе, окутывая меня густым ароматом корицы, и облизывает мою ладонь с таким видом, будто совершает сложный священный ритуал. Его язык движется медленно, горячо, терпеливо. Он не отводит от меня глаз. Не произносит ни слова, но мне кажется, будто я выслушала целую проповедь.

Клоув издаёт низкий одобрительный свист, восторженный и совершенно дикий. Исчезает и тут же появляется по другую сторону стола с мотком ленты в зубах. Выплёвывает его на столешницу, отрезает кусочек и завязывает у меня на запястье настолько аккуратный бантик, что работники отдела подарочной упаковки умерли бы от зависти. Он не тянет за ленту. Просто смотрит на бантик так, словно это его сердце, а я безжалостно топчусь по нему своими уггами. И буквально светится от одной мысли, что я могу потянуть за ленту.

Джинджер ставит стакан воды рядом с моим локтем и осторожно нажимает большим пальцем на место соединения челюстей, напоминая, что нужно попить.

— Ты можешь остановиться, — тихо говорит он, потому что он единственный, кто всегда первым предоставляет мне право выбора. — Мы всё равно останемся рядом.

— Знаю, — отвечаю я и делаю глоток, потому что я не идиотка, а он почти всегда прав, особенно когда речь заходит о вещах, от которых больно. Когда я сглатываю, его глаза почти прикрываются, словно он только что насытился. Позже я непременно воспользуюсь этим открытием самым греховным образом.

— ПОШЛЫЕ РАЗГОВОРЫ ПРИ ПОСТОРОННИХ, — произношу я, потому что прекрасно умею читать собственный список разрешений и вообще я маленький похотливый гоблин, у которого всё расписано по минутам.

Ставлю галочку. Чернила теплеют, словно заливаются румянцем.

Голос Синнамона становится низким, как обещание, подсунутое под запертую дверь.

— Ещё раз отметишь «ЯЗЫК», Хейзел, и я вылижу каждое слово из твоего рта, словно собираюсь переписать все твои мысли.

Натмег голодно усмехается.

— Милая, если я засуну в тебя один палец, пока ты пытаешься написать «дымная амбра», ты выдашь мне шесть синонимов слова «шлюха» и ни одного — для ванили.

Клоув возникает возле холодильника и нараспев объявляет:

— Спорим, я заставлю её произнести «метла»!

— Клоув, — рычит Джинджер.

— С её согласия, — весело добавляет Клоув. — И при полном энтузиазме с её стороны. — Он подмигивает мне. — Рано или поздно.

Натмег смеётся так мягко, словно кто-то с довольным вздохом рухнул в постель. Руку он не убирает. Просто ждёт, когда я сама притяну его ближе.

Я горжусь нами обоими и одновременно поступаю с нами обоими ужасно жестоко, когда направляю его пальцы выше, под бюстгальтер.

Он обхватывает мою грудь так, словно наконец нашёл плод, о котором мечтал с тех самых пор, как на свете появился первый фруктовый сад.

Моя спина понемногу выгибается, а я притворяюсь, будто просто потягиваюсь. С моих губ срывается звук, услышав который, моя мать немедленно вызвала бы священника.

Клоув восторженно хлопает в ладоши, словно перевозбуждённый енот, а потом сам зажимает себе рот, потому что прекрасно понимает: уж кто-кто, а он точно не умеет держать себя в руках.

— Дыши, — произносит Джинджер. Он подстраивает своё дыхание под моё: медленный вдох, ещё более медленный выдох, пока моё тело наконец не вспоминает, что потребность в кислороде — вовсе не нравственный недостаток.

Синнамон проводит большим пальцем по моей нижней губе, не проникая в рот. Дразнит с такой неторопливостью, словно само время ему чем-то задолжало.

— Прикуси, — велит он.

Я послушно прикусываю его палец. Сначала осторожно, а когда он произносит «умница», сжимаю зубы сильнее. Мне хочется ещё. Ещё похвалы, ещё одобрения, ещё этой сладкой, правильной боли.

Миксер снова начинает жужжать, на этот раз громче.

Клоув указывает сначала на него, потом на меня, широко распахнув глаза.

— Если сейчас хоть кто-нибудь соврёт, я умру, — восторженно шепчет он с таким драматизмом, будто выступает на сцене.

— Я не лгу, — произносит Джинджер, и миксер замедляется. — Я хочу опуститься перед тобой на колени.

Всё моё тело тут же пытается превратиться в церковную скамью.

— Позже, — отвечаю я, и это обещание, которое я словно вписываю в саму ткань мироздания, возводя в ранг нового закона.

Губы Натмега скользят по уголку моего рта так естественно, словно им всегда было там самое место. Его ладонь на моей груди замирает. Только ровное давление и жар. Никакой спешки, лишь непрерывное, нежное похищение остатков моего здравомыслия. Он слегка двигается подо мной, и я, конечно же, не кончаю от одного этого, потому что было бы ужасно неловко. Но оказываюсь чертовски близко.

Синнамон постукивает палочкой корицы по чеку, одновременно напоминая о возможности и предлагая её.

— Можешь отметить пункт «ОРГАЗМЫ», Хейзел. Можешь кончить прямо здесь, за своим столом, пока пишешь рекламу похотливых свечек, а мы печём пирог. Или можешь подождать, и тогда я заставлю тебя кричать в этот шарф так громко, что соседи прибегут выпрашивать у нас рецепт.

Всё моё тело начинает спорить само с собой, словно участники какого-нибудь паршивого реалити-шоу. Мозг одновременно жаждет победить и потерпеть поражение.

На чеке появляются ещё два квадратика.

Я прижимаю к ним большой палец.

Тёплая ладонь Натмега распластывается у меня на животе. Другая скользит под пояс легинсов с такой деловитостью, словно он только что заступил на смену. Один палец. Второй. Он двигается медленно, мучительно медленно, лениво и почти благоговейно раздвигая мои складочки, словно проверяет прогноз погоды у меня в киске.

— О-о, — выдыхаю я.

— Так хорошо? — спрашивает он, погрузив пальцы уже по костяшки.

— Блядь. Натмег. Какой же ты хороший мальчик, — произношу я.

— М-м-м. — Он прикусывает моё плечо сквозь свитер. — Ты такая мокрая, что хоть метафоры из тебя выжимай.

Экран ноутбука смотрит на меня с таким осуждением, словно я только что грубо нарушила корпоративную этику. Мне удаётся напечатать «дымная ваниль», но вместо одной из букв появляется совершенно другая.

— Какое настроение мы хотим передать этой свечой? — спрашивает он, с мучительной точностью приподнимая бёдра и прижимаясь ко мне снизу.

— Осень, трахни меня! — выдыхаю я.

— О-о-о. Очень по сезону. — Он едва заметно сгибает палец, и я вижу Бога, причём набранного шрифтом с засечками.

— Ты ненормальный, — тяжело дыша, произношу я.

— Ты позволила демону трахать тебя пальцами прямо за работой в Google Docs, тыковка. Так что не тебе бросаться камнями.