— Я бы хотел добавить ко всему этому похвалу.

Клоув выхватывает ручку, размашистым почерком дописывает «ВЫЗОВЫ», а затем рисует крошечную тыкву, которая тут же показывает мне язык.

Я не отмечаю ни одного пункта. Кладу чек на столешницу и делаю глубокий вдох, позволяя себе снова почувствовать собственное тело и его границы.

— Я отмечу нужные квадратики, когда сама захочу. А пока будем готовить. Мне ещё рекламный текст для «Оргазма ведьмы» писать. Ненавижу даже печатать это название. Так что страдать будете вместе со мной.

Синнамон расплывается в улыбке, словно я только что рассказала ему любимую сказку.

— Договорились.

Готовить с демоном — совсем не то же самое, что готовить с обычным мужчиной. Он не поучает меня со снисходительным видом, будто достаточно скинуть ссылку на YouTube, чтобы я всему научилась. Просто протягивает нож и становится рядом — достаточно близко, чтобы я чувствовала исходящий от него жар, но не настолько, чтобы практически повиснуть на нём. Когда я начинаю слишком торопиться, он накрывает мою ладонь своей. А прежде чем поправить хватку, целует костяшки моих пальцев.

Кухня наполняется ароматами. Корица — да. Сахар — тоже. Но ещё и жар. Тот самый, что разливается под кожей и заставляет меня чувствовать себя чьим-то сокровенным секретом.

Натмег чистит яблоки с непринуждённым мастерством ленивого божества, ни разу не взглянув на собственные руки. Он смотрит только на мой рот, когда я пробую ломтик, который он протягивает мне пальцами.

Клоув то и дело включает таймер, а потом хохочет, когда я смотрю на него так, будто собираюсь придушить его собственной ленточкой.

Джинджер моет посуду по мере готовки. Из тех мужчин, которые протирают столешницу так, словно одним этим движением обещают тебе счастливое совместное будущее.

На целых десять минут я становлюсь женщиной, на кухне которой хозяйничают четверо мужчин. Мне не нужно ни перед кем разыгрывать спектакль. Я — центр маленькой вселенной, пахнущей пирогом.

Жар поднимается по шее к щекам. Но дело не в смущении. Просто внутри меня вдруг оказывается столько места для счастья. Я чувствую себя наполненной до краёв. И это пугает так же, как в детстве пугала езда на велосипеде без рук: восхитительно, неустойчиво и с явным риском подсесть на это ощущение.

— Ноутбук, — объявляю я. Усаживаюсь за стол, открываю документ и пялюсь на черновик.

«Оргазм ведьмы»

Ноты аромата: груша и чёрный перец, дымная амбра, стручковая ваниль, лёгкий оттенок гвоздики. Сексуально, но не пошло. Не писать «возбуждение». Не писать «метла». Не писать «котёл». Не писать «влажный». Ради всего святого, только не «влажный».

— Детка, ты так аппетитно произносишь слово «влажный», — замечает Натмег. Он даже не сдвинулся с дивана. Лежит с открытыми глазами, хотя явно наполовину спит. Такое вообще должно быть запрещено законом. — Ты ненавидишь это слово. Я могу сделать так, чтобы ты его полюбила.

— У меня нет никаких отношений с этим словом, — отвечаю я. — Мы с ним временно разошлись, и я намерена отсудить себе право на хорошее настроение.

— На колени, — произносит он мягко, но уверенно. Это не вопрос. Это сила притяжения.

Я даже не пытаюсь сделать вид, будто сомневаюсь. Просто плюхаюсь к нему на колени, словно занимаю место, за которое специально доплатила. Первый класс: простор для ног и грехов на любой вкус.

Натмег раздвигает бёдра, предлагая мне в равной степени и убежище, и погибель. Его член ещё не встал. Пока нет. Но интерес уже проявляет. Натмег ёрзает, пока я не устраиваюсь как надо: задница между его ног, а мой вес приходится именно туда, куда ему хочется. Его ладони ложатся по обе стороны моих бёдер, словно скульптор примеряется к сырой глине.

— М-м-м. — Его тёплое дыхание скользит по моей шее, заставляя кожу забыть, как себя вести. — Знаешь, продуктивность зависит от трения.

— Тебе запрещено говорить такое, пока я пишу рекламу свечей.

— Хочешь, чтобы я прекратил? — спрашивает он.

Я печатаю одно слово.

— Нет.

— Разрешишь мне сделать всё ещё приятнее? — спрашивает он, и его голос… Блядь, этот голос становится таким низким, что любые инструкции в договоре о согласии рядом с ним просто отдыхают. Шёлковая профессиональная вежливость, за которой скрывается обещание окончательно меня испортить.

— Она доводит себя до грани одними только галочками в договоре, — замечает Синнамон. — И меня это чертовски заводит.

Мой ноутбук стоит на столе с таким видом, будто свято верит в профессиональные границы. Зря.

— Отметь квадратик, — шепчет Натмег мне на ухо. — Чтобы мы оба не переживали из-за того, что сейчас произойдёт с твоим словарным запасом.

Он вовсе не о рекламном тексте. Врёт, но при этом совершенно прав.

Я беру чек и прижимаю большой палец к пункту «СИДЕНИЕ НА КОЛЕНЯХ». Чернила нагреваются и темнеют. Галочка поставлена.

Натмег выдыхает так, словно кто-то вернул ему давно потерянную зиму. Он заправляет прядь моих волос за ухо и целует открывшуюся кожу. Его губы горячие до неприличия.

У меня в животе всё переворачивается, а потом уютно сворачивается клубочком, словно кошка, которая мнёт лапками плед. Я моргаю, глядя на курсор, а тот самодовольно мигает мне в ответ.

— Новое правило! — радостно объявляет Клоув со стороны столешницы, где притворяется помощником повара. — Каждый раз, когда она использует в тексте запрещённое слово, мы будем слизывать его с неё.

— Мой документ никто облизывать не будет, — твёрдо заявляю я.

Клоув склоняет голову набок.

— А кто говорил про документ?

Где-то за моей спиной Джинджер издаёт звук человека, который только что потерял веру, а потом тут же обрёл её снова.

Смех Синнамона напоминает одновременно зловещее карканье вороньей стаи и довольное хихиканье пекаря.

Миксер включается сам собой и весело жужжит. Никто к нему не прикасался.

Я смотрю на Синнамона.

Он смотрит на меня с таким видом, будто единственный здесь сохраняет здравый смысл.

— Кто из вас сейчас соврал? — спрашиваю я у всей компании.

— Никто, — отвечает Клоув, и эта ложь на вкус сладкая, как сахар.

Миксер начинает работать быстрее.

Я пытаюсь работать.

Но из-за Натмега работа превращается в командный вид спорта с весьма конкретной целью. Он никуда не торопится. Дышит мне в шею, и каждый его выдох ощущается почти как прикосновение. Его пальцы покоятся на моих бёдрах — нежно, но по-собственнически. Он нашёптывает рецепты, совершенно бесполезные для выпечки, зато идеально подходящие для порно.

— Два стакана похвалы, — бормочет он так тихо, что я невольно подаюсь к нему всем телом, лишь бы расслышать. — Полстакана терпения. Помешивать, пока смесь не начнёт обволакивать ложку. Затем попробовать и добавлять ещё, пока не размякнешь окончательно.

— Я пишу про свечи, — напоминаю я. — Пожалуйста, будь серьёзнее.

— Я очень серьёзно отношусь к тому, чтобы ты размякла, — отвечает он и целует меня там, где челюсть переходит в шею. Всё моё тело отвечает коротким, но единодушным «да». Я притворяюсь, будто это была обычная дрожь, а не торжественная клятва.

Я печатаю.

«Оргазм ведьмы»: Полуночная кухня, где сладость забывает о приличиях. Спелая груша тает в объятиях чёрного перца, а тепло медленно разгорается и остаётся там, где хочется оставить о себе воспоминание. Ваниль — словно обещание, гвоздика — словно вызов. Зажгите спичку. Пусть комната запомнит ваше имя.

Синнамон заглядывает в текст поверх миски.

— У тебя отлично получается.

— У неё получается идеально, — поправляет Джинджер, и от того, как он это произносит, у меня в груди появляется приятная тяжесть, словно кто-то положил туда ладонь.

Мне хочется одновременно расплакаться и вскарабкаться на него. Я продолжаю печатать, потому что это безопаснее обоих вариантов.

Натмег слегка двигается подо мной, и что-то твёрдое и горячее прижимается к моей заднице так, что мозг на мгновение забывает даже гласные буквы. Его дыхание сбивается — тихонько, словно его застукали за поеданием глазури прямо из миски. Он тут же замирает.