-Что мы можем сделать?- продолжил я.

- Ждите. Я буду сообщать вам каждые два часа. Сейчас она в операционной — врачи закрепляют дренаж и готовят к переводу в реанимацию. Пойдёмте, я провожу вас в зал ожидания.

Оставалось только ждать. Моя любовь без сознания и я ничего не могу с этим поделать. Сутки прошли как в тумане — тревожные часы ожидания, короткие разговоры с врачами, чашки остывшего кофе в руках, бессонные минуты, когда каждый звук в коридоре заставлял сердце замирать. Родители сидели у двери реанимации — отец Моники нервно сжимал и разжимал кулаки, Роксана без конца перечитывала молитву, губы её шевелились беззвучно. Мы с Одри сидели и молчали, глядя в глухую и пустую стену.

Наконец, к нам подошла тот же врач — усталая, с тёмными кругами под глазами, но с выражением собранной решимости на лице. Она сняла очки, протёрла переносицу, будто подбирая слова, и тихо произнесла:

-После операции её состояние ухудшилось. Сейчас ваша дочь в коме.

Роксана побледнела так, что казалось, вот-вот упадёт. Мистер Вайнштейн встал, шагнул к врачу:

-В коме? Но… вчера вы говорили, что стабилизировалось!

Врач кивнула, стараясь говорить спокойно, но честно:

-Мы сделали всё, что могли: остановили кровотечение, зафиксировали переломы, устранили пневмоторакс. Но черепно‑ мозговая травма оказалась тяжелее, чем мы предполагали изначально. Отёк мозга усилился, и организм ушёл в защитную реакцию — отключил сознание.

Она сделал паузу, давая нам время осознать услышанное, затем продолжила:

-Сейчас она подключена к аппарату ИВЛ, ведётся мониторинг внутричерепного давления, вводятся препараты для снижения отёка. Мы делаем всё возможное, чтобы стабилизировать ситуацию.

-Она… слышит нас? — прошептала Роксана, сжимая руку мужа.

-Точно сказать нельзя, — честно ответила врач. — В коме реакции минимальны или отсутствуют. Но мы рекомендуем говорить с ней, держать за руку. Иногда это помогает. И, что важнее, это помогает вам не терять связь с ней.

Отец сглотнул:

-Каковы шансы?

Врач не стала обещать невозможного:

- Прогноз пока осторожный. Первые семьдесят два часа — критические. Если отёк начнёт снижаться, если не будет новых осложнений, есть шанс, что она начнёт приходить в себя. Она молодая, здоровая — это играет на пользу. Но сейчас главное — терпение и вера.

-Можно к ней? — мой голос дрожал, но в нём появилась твёрдость.

-Да, — кивнула врач. — По одному, на пятнадцать минут. Говорите с ней. Рассказывайте, как вы её любите. Это тоже часть лечения.

Мне предоставили возможность зайти первым. Моя Моника, мой ангел - лежала неподвижно на больничной койке: вся в ссадинах, руки перебинтованы, на лице маска аппарата ИВЛ, а на тонких женских пальчиках датчики пульса. Я осторожно сел на стул рядом с кроватью, взял её за руку и не смог больше сдерживаться. Слёзы катились по моим щекам…

-Прости, родная, я подвёл тебя. После того как ты очнёшься, а ты обязательно очнёшься – я уйду, чтобы не испортить тебе жизнь вновь. Я гладил её ладонь и рыдал, не сдерживаясь.

-Ты сильная, ты справишься. А помнишь нашу первую встречу? – продолжил я. Вдруг в палату зашла доктор.

-Простите, при пострадавшей обнаружен лист бумаги, он был внутри платья, по всей видимости – это клятва. Я предполагаю, что это принадлежит вам. Она протянула мне листок, аккуратно сложенный в четыре раза.

-Спасибо.

Развернув, я начал читать:

«Сегодня день, что в сердце сохранится, Я перед всеми в верности клянусь: С тобою рядом — всё мне по плечу, В тебе я счастье, свет и дом найду.

Клянусь быть рядом в радости, в ненастье, Делить улыбки, слёзы пополам. Любить без меры, искренне, на счастье — Ты — мой рассвет, мой тихий берег, храм.

Клянусь беречь огонь, что между нами, И в каждый миг ценить твой добрый взгляд. Пусть годы мчатся быстрыми ветрами — Моя любовь не угаснет, не предаст»

«Моя любовь не угаснет, не предаст» Я перечитывал снова и снова, она написала клятву в стихотворении. Слёзы скатывались, попадая на лист бумаги и размывая чернила.

- Я тоже подготовил клятву, родная. Я не писал её, она засела в моей голове, как молитва.

- Любимая, сегодня я стою перед тобой — и сердце бьётся так, будто это первый раз, когда я увидел тебя. Клянусь быть твоей опорой в любой буре, твоим плечом — в минуты усталости, твоим голосом — когда станет трудно говорить. Клянусь слушать не только слова, но и тишину между ними. Клянусь замечать, когда тебе нужен смех, а когда — просто объятие. Клянусь беречь твою улыбку, как самое дорогое сокровище. Я буду рядом — не только в солнечных днях, но и в туманах, не только в победах, но и в шагах к ним. Ты — мой выбор, мой дом, моя судьба. И с этого дня моя жизнь будет посвящена тому, чтобы ты чувствовала: ты любима, ты важна, ты — главное чудо моей жизни.

Я буду рядом.

Я очнулась на холодном полу. Вокруг меня суетятся люди, слышны возгласы, крики и охи.

- Леди Моника, с вами всё в порядке? - Спросила какая-то девушка.

Перед глазами всё плывёт, расплывчатые силуэты носятся туда- сюда. Перед собой вижу обеспокоенное мужское лицо: чёрные волосы, острые скулы, узкий нос и серые глаза, в которых можно прочитать тысячи эмоций.

- Моника, ты как?

- Вы кто? - Спросила я почти шёпотом

Вдруг настала пугающая тишина. Десятки глаз уставились на меня в немом вопросе.

- Как кто? - Она забыла? - Как так? – Ох, что же делать... Люди зашептались, выражая беспокойство во множестве вопросов. Меня подняли с холодного пола, голова всё ещё кружилась, я огляделась вокруг: церковь, цветы, музыканты, мужчины и женщины одетые в красивые наряды, и я в белом платье. Стоп, что? В БЕЛОМ ПЛАТЬЕ? Что происходит? Нет, нет, нет… Я, что, снова выхожу замуж?

В панике я поднялась с пола, глазами нашла своих родителей и подбежала к ним:

-Мама! Папа! Что здесь происходит? Кто этот человек и почему вы так странно одеты?

-Дорогая, успокойся, ты ушиблась головой – спокойно сказал отец. – Эй, вы! Отвезите мою дочь в особняк, свадьба переносится!

-Нет! Отпустите меня, я хочу знать: что здесь происходит?

-Дочка, успокойся, я поеду с тобой – спокойно сказала мама.

Выйдя из церкви, я была в шоке: воздух был пропитан запахом угля и конского навоза, смешиваясь с ароматом свежей выпечки из ближайшей пекарни. У входа толпились экипажи: лакированные кареты богатых прихожан, нетерпеливо понукавшие лошадей. Кучера в тёмных куртках и высоких цилиндрах перекрикивались с городовыми в форменных фуражках.

По тротуару спешили люди:

Дамы в пышных платьях с высокими воротниками и длинными юбками, почти касавшимися мостовой; широкополые шляпы, украшенные лентами и перьями, отбрасывали кружевные тени на лица;

Джентльмены в строгих костюмах‑тройках, цилиндрах или котелках, с тростями в руках; некоторые раскрывали газеты, ожидая своих спутниц.

Вдали возвышались новые здания — первые небоскрёбы, стальные гиганты, бросавшие вызов небу. Рядом с ними ютились старые кирпичные дома с вывесками магазинов: «Ювелиръ», «Галантерея», «Кофейня». Над головой с грохотом пронёсся поезд надземки — железная дорога, протянувшаяся вдоль улицы. Вдалеке виднелся купол Бруклинского моста, а за ним — мачты пароходов, пришвартованных у причалов Гудзона.

Что это такое? Куда я попала? Мама заботливо взяла меня за руку и повела к экипажу, повозка тронулась.

-Мама, что случилось, расскажи мне всё, где мы?

-Моника, милая, ты действительно ничего не помнишь? Нужно срочно вызвать врача по приезду.

-Мне не нужен врач, мне нужны ответы.

-Так – её голос был строг - ты – Моника Вайнштейн, у тебя сегодня должна была состояться свадьба с Дэриэлом Нордлингом – сыном Генри Нордлинга. Твой отец давно настаивал на вашей помолвке. Сейчас 1905 год, мы в Нью-Йорке и сейчас едем домой. Придётся свадьбу перенести…