— Я и не собираюсь, Василий Иванович. Я понимаю, что вы хотите сказать — надо сделать так, чтобы он сам начал бы задавать себе наши вопросы.

— Именно! — Шарков поднял палец. — Именно это я и хотел сказать!.. Речи тут не нужны, ну если только это не речь товарища Сталина. Нужно, чтобы их проняло, чтобы они бы сами себя спрашивать начали!..

Да, подумал я, именно так. Именно вопросы могли заставить опытных хозяйственников самим пройти тот путь, который я уже однажды видел — только тогда было уже слишком поздно.

— Значит, договорились, — сказал Василий Иванович. — Никакой патетики и никаких готовых рецептов. Только вопросы.

— Только вопросы, — я кивнул со всей убедительностью.

— Идите домой, Александр Сергеевич, поздно уже.

Я пошёл к двери, но, уже взявшись за ручку, услыхал сзади:

— И ещё одно, Александр Сергеевич — пожалуйста, не пытайтесь выиграть всё и вся на заседании первой же своей репликой.

Домой я возвращался уже поздно; город продолжал жить обычной военной — если такое сочетание вообще возможно.

По Невскому звенели трамваи, стояли на перекрёстках регулировщики в белых крагах, у газетных витрин толпились люди, читая последние сводки Совинформбюро. Над городом неподвижно висели серебристые аэростаты воздушного заграждения, похожие на огромных рыб, поднявшихся в небо.

Отец только что вернулся с «Большевика», усталый, лицо покрыто тёмной пылью; мать собирала на стол. Лиза, как всегда, рассказывала сразу обо всём, перескакивая с одного на другое.

— Ты чего такой серьёзный? — первой заметила мать.

— Завтра в Смольный, — я не стал темнить.

— Ого! — уважительно отозвался отец. — Экие вы молодцы!.. Срезу в сам Смольный?

— Нас с Василием Ивановичем вызвали на заседание Ленгорисполкома.

— Значит… заметили вас, — и он хлопнул меня по плечу.

Лиза немедля набросилась на меня с расспросами, но отец только погрозил ей пальцем:

— Лизавета! У твоего брата завтра очень трудный день. Пусть отдохнёт. Давай лучше ты меня в шахматы обыграешь.

Видно, отец слишком хорошо знал цену подобным вызовам.

После ужина я ещё долго сидел у раскрытого окна.

Во дворе мальчишки доигрывали в футбол, женщины переговаривались, развешивая бельё, где-то далеко негромко прозвенел трамвай.

Город упрямо не хотел признавать, что идёт война.

Я поймал себя на том, что пытаюсь запомнить его во всех подробностях.

На следующий день я пришёл в институт намного раньше обычного; до заседания оставалось ещё почти двас половиной часа.

Первым делом заглянул в помещение, где стояли наши установки — компрессор размеренно тарахтел, шкивы крутились, насосы работали, все параметры оставались в норме.

Дрожжи жили.

Вторая установка тоже работала устойчиво, соединения держали, нигде не было ни подтёков, ни пара.

И всё же, глядя на чаны, трубы и сепараторы, я думал совсем о другом — дрожжи росли очень быстро, но они не могли расти без энергии. Все наши установки — металлолом без топлива. Конечно, Шарков в моём времени как-то ухитрялся находить оное… но именно что ухитрялся.

В общем, если город останется без топлива, остановятся не только хлебозаводы, остановимся и мы.

— Уже здесь?

Я обернулся.

Шарков был сегодня в тёмном костюме, свежей белой рубашке и при галстуке.

Я впервые видел его настолько официально одетым.

— Проверяете хозяйство? И как оно, работает?

— Всё хорошо, Василий Иванович. Лена… то есть товарищ Крылова присмотрит за процессом.

Он удовлетворённо кивнул.

— Значит, поехали.

Мы вышли на Пудожскую, утро уже вступало в свои права. Подошёл «двенадцатый» трамвай, мы поднялись на заднюю площадку.

За окнами медленно проплывал город — очереди у булочных, девушки с противогазными сумками через плечо, плакаты «Родина-мать зовёт!»

Уже вовсю формировалось народное ополчение, строились оборонительные рубежи и на пустырях задирались в небо стволы зениток.

— Сегодня, Александр Сергеевич, — негромко сказал вдруг Шарков, не отрывая взгляда от окна, — именно сегодня решается, какой город мы увидим через два месяца.

Он был прав.

Мы пересели на другой трамвай, и вот — впереди, за деревьями, показался строгий силуэт Смольного.

Шарков поправил галстук.

— Ну что ж… — он едва заметно улыбнулся. — Пойдём добиваться, чтобы нас стали бы задавать вопросы.

У подъезда Смольного стояли чёрные «эмки», несколько полуторок и мотоцикл с коляской; сновали связисты, милиционеры проверял пропуска.

Шарков предъявил приглашение.

Часовой внимательно сверил фамилии, фото, отметил что-то в списке, молча кивнул и отступил в сторону.

— Сюда, — негромко сказал Шарков.

Мы поднялись на второй этаж; прошли по коридору до небольшого зала заседаний.

В центре, слегка наклонившись над лежавшими на столе бумагами, негромко разговаривал с секретарём Пётр Сергеевич Попков — тот самый Попков, невысокий, крепкий, в простой френче без орденов и медалей, тёмные волосы зачёсаны назад.

Он что-то быстро отметил карандашом на полях документа, поднял голову, коротко обменялся несколькими словами с подошедшим человеком и снова вернулся к бумагам.

Сразу чувствовалось — слушать он будет внимательно, но ещё внимательнее — спрашивать.

Мы сели почти в самом конце длинного стола, Шарков положил перед собой папку с расчётами.

Ещё минута — и заседание должно было начаться.

В этот момент дверь снова открылась, и я услыхал знакомый голос.

— Прошу прощения, товарищи…

В зал вошёл Пётр Шорников.

Рядом с ним шли двое незнакомых мне людей в штатском и высокий седой мужчина с петлицами генерал-майора инженерных войск.

Шорников что-то негромко говорил им на ходу, а потом повернул голову и взгляды наши встретились.

Он заметно вздрогнул — явно не ожидая увидеть нас здесь и уверенность на лице его сменилась настоящим удивлением, а затем брови его сдвинулись.

В эту секунду Попков поднялся.

— Товарищи, прошу поторопиться. Начинаем.

Попков поднялся — невысокий, но коренастый, широкоплечий, он не производил впечатления человека, любившего длинные речи.

— Товарищи, повестка дня у вас имеется. Начинаем — и сел.

— Вопрос первый, — секретать, напротив, поднялся. — «О работе государственной коммерческой торговли», докладчик…

Я пропустил имя, мне оно ничего не говорило.

Поднялся плотный мужчина в аккуратно застёгнутом полувоенном френче, положил перед собой несколько листов, откашлялся.

— Выполняя принятые решение… за истекший период государственной коммерческой торговлей города реализовано продовольственных товаров на сумму…

Посыпались цифры — десятки миллионов рублей, поступления в городской бюджет, отчисления в союзный, рост товарооборота, расширение сети магазинов, улучшение ассортимента — «особо отличился коллектив кондитерской фабрики имени товарища Микояна, на двадцать пять процентов увеличив выпуск тортов и пирожных…»

Ай да Валя Горохова, постаралась.

Говорил докладчик уверенно, материалом владел, видно было, что знает каждое число и готов за него отвечать.

— … особенно высоким спросом пользовались мясные продукты, масло, сахар, крупы…

Ну да, именно это люди сейчас и покупают, а не ткани, не мебель и не велосипеды. Несколько месяцев спустя это станет дороже золота.

Докладчик между тем продолжал:

— … таким образом, предпринятые меры позволили значительно увеличить поступления денежных средств…

Деньги, опять деньги; они в исполкоме всё ещё измеряли успех рублями.

А я — тоннами.

Каждый килограмм масла, ушедший сегодня в свободную продажу, уже не лежал на складе.

Каждый мешок муки, потраченной на торты, уже нельзя было сохранить про запас.