Инна, однако, сразу нахмурилась.

— Саша, у меня ребёнок. Сын, Корней. Мне жить где-то надо, работать надо. Сейчас вот не сомневаюсь, карточки снова введут, их получать надо. Меня на работу взяли, комнату нашли, с пропиской помогли. Что я должна была делать? Допрашивать их, с чего ради вдруг такие добрые?.. Так не просто так они добрые, Саша.

Она сказала это совершенно спокойно, буднично, как о чём-то само собой разумеющемся.

«Не просто так они добрые», ну, конечно. Много кому твои светлые волосы да точёная фигурка приглянуться могут…

— Извини, Инна, не хотел тебя обидеть…

— Ты и не обидел, Саша. Я сейчас как Баба-Яга, костяная нога, но, может быть, нам потом —

Она вдруг повернула голову, глянула через дорогу; я проследил за её взглядом.

Возле институтских ворот стояла Лена; стояла и смотрела прямо на нас.

Я мысленно застонал — только этого мне сейчас и не хватало.

— Это кто? — вдруг спросила Инна.

— Сотрудница наша. Знакомая.

— А-а.

Мне это «а-а» категорически не понравилось.

— Пойду я домой, Саша, — вдруг сказал Инна. — Устала, прости, а то бы поболтала с тобой ещё. Но ты меня найди — артель «Ленкожмехпром», тут, на Левашовском. Спросишь меня.

Молодой Шереметьев отродясь не слыхивал о такой артели.

Она сделала несколько шагов, потом обернулась.

— Саша, спасибо тебе.

— Да за что же? Я ж просто чемодан поднёс.

— Чемодан поднёс… — медленно и загадочно проговорила она; пошла дальше, но походка её неуловимо изменилась. Хоть и смертельно уставшая, а шла она сейчас уже для меня. Но это понимал я настоящий, а у юного Саши Шереметьева кровь должна была застучать в висках.

Я пожал плечами, вернулся к своим. Ленка протянула мне лопату.

Взгляд её прожигал.

— Это Инна, — сказал я спокойно, беря инструмент.

— Я тебя не спрашивала! — фыркнула Ленка.

— Я знаю. На всякий случай рассказываю.

— Мне это совершенно не интересно!..

— Ничуть не сомневаюсь.

Мы пошли вслед за остальными; Ленка молчала шагов двадцать.

— И давно ты её знаешь? — выпалила она вдруг.

— Кого? — удивился я.

— Сашка! — Лена остановилась. — Ты прекрасно понял, кого!

— Инну?

— Нет, Капитон Иваныча Сальникова!

— Совсем недавно, — я улыбнулся.

— Насколько недавно?

— Лен, тебе же это совершенно не интересно.

— Не интересно! — Она сердито зашагала вперёд.

Я догнал её.

— Инна беженка, из Острова. С маленьким сыном.

Лена сразу перестала сердиться.

— Из Острова?

— Да. Немцы, по слухам, приближались, она ребёнка в охапку и уехала. Боялась…

— А муж?

— Про мужа ничего не знаю, не спрашивал.

Лена оглянулась, но Инны видно уже не было.

— И где она теперь живёт?

— Комнату вроде нашла; работает в артели. С пропиской, говорит, помогли.

— В какой артели?

— Лен, ты что, ревнуешь?

Она едва не уронила лопату.

— Дурак!

И первой полезла в подвал.

Я усмехнулся и полез следом.

Подвал оказался забит хламом едва ли не до потолка.

Старые шкафы, ящики, рассохшиеся стулья, доски, ржавые вёдра, трубы, кипы пожелтевших газет, невесть как здесь оказавшиеся; всё это предстояло вытащить во двор, рассортировать, то, что ещё могло пригодиться, сложить отдельно, остальное — на выброс.

Поначалу Ленка со мной вообще не разговаривала, минут пять; но я видел, что её буквально распирает — и не ошибся.

— Саша, а откуда ты знаешь, что её Инной зовут?

О, женщины.

— Она мне сама сказала. Что зовут Инной, сын Корней, приехала к тётке из Острова. Вот и всё; документов я у неё не проверял.

— А следовало бы, — проворчала Ленка. — Время военное, всё может случиться… и приехать кто угодно может…

— Ну и что?

— А то. Петельникову сообщить надо.

— Лен, ты спятила?

— Ничего я не спятила! Всё, всё проверить надо — откуда она приехала, зачем и почему, к кому именно, почему одна, где муж, как на работу устроилась, почему ей так быстро прописку сделали!.. И особенно, — добавила она с убийственной серьёзностью, — почему она сразу к тебе приставать стала!..

Я вспомнил Инну, её смертельно уставшие — и, почти уверен, не только и не сколько от работы глаза.

Не просто так они добрые, Саша.

Балаган этот мне изрядно надоел.

— Лен, тебе простыми словами объяснить, в чём тут дело? Или сама догадаешься?

Тон мой изменился, и Ленка сразу же ощетинилась, словно ёжик.

— Чего тут догадываться⁈

— Того. Ты не знаешь, чем молодой и красивой девушке, от немцев бежавшей, приходится тут расплачиваться, чтобы, да, быстро прописку сделать?

Даже в полутьме подвала видно было, что у Ленки кровь прилила к щекам, да так, что она вся заалела.

— Или деньгами, — продолжал я, — или, прости, собой.

— О-ой!

— Не ойкай. Поставь себя на её место. Тебе немного за двадцать, у тебя ребёнок, мужа, скорее всего, нет. Прижила малыша… неважно от кого. И вот к твоему городку подходят немцы. И, скорее всего, немцы тебя изнасилуют и убьют, а, может, и твоего сынишку. Что ты сделаешь, а, Лен? На что ты пойдёшь, чтобы сына спасти?

Ленка замолчала.

И до самого конца работы не проронила ни слова.

Друзья, встретились с Ником Перумовым и обсуждали Микробиолога. Выложил нашу фото в своем авторском канале. Там будет много интересного! Присоединяйтесь!

Ссылка на Макс: https://max.ru/join/SSeynntfTw8_zwJyZiUplj3dfMvvemUq4J4Q5jelQTI

или кому удобнее ТГ: https://t. me/gurovbooks

29 июня 1941 года

В воскресенье я проснулся поздно, часы показывали уже без четверти восемь. В прошлой жизни без четверти восемь утра воскресенья — это несусветная рань, для нынешней же — я проспал.

На кухне звякала посуда. Мама что-то говорила Лизе, та отвечала, отец уже сидел за столом с газетой.

Я быстро умылся, оделся и вернулся в комнату за тетрадью — продолжать планировать развитие опытов.

На комоде я заметил альбом — большой, основательный, в синей обложке.

Наверное, его вчера смотрела Лиза — то-то она после ужина искала что-то среди фотографий, сердито шуршала страницами и дважды спрашивала мать, куда подевался снимок их класса.

Альбом был раскрыт, корешком вверх; за такое обращение Лизе непременно бы досталось. Я потянулся закрыть его и поставить на место, пока никто не видит, но тут из альбома выскользнула одна фотография, бабочкой спланировала на пол.

Я нагнулся, поднял.

На снимке была наша семья.

Отец сидел на стуле, мать стояла рядом, положив руку ему на плечо. Лиза — в светлом платье, с огромным бантом в волосах. И я сам — то есть нея́, а Саша Шереметьев — совсем молодой, худой, в белой рубашке.

Я смотрел на фото и вдруг осознал, что уже его видел, много лет назад, в совсем иной и тоже безвозвратно ушедшей жизни. Да, похожая фотография хранилась у бабушки…

Я вгляделся пристальнее.

Нет, не такая, это та сама; она хранилась между фотографией прадеда в солдатской форме и неизвестной мне женщины с младенцем на руках.

Только там снимок был совсем другим — пожелтевшим, выцветшим, с надломленными углами и многочисленными потёртостями.

Лица почти исчезли; особенно плохо было видно стоявшего с краю юношу, а, может, и подростка.

Когда-то давным-давно, ещё в школе, в семидесятые, я как-то спросил у бабушки, кто это.

Бабушка долго смотрела на фотографию.

— Родственники наши дальние, Шереметьевы. Они до войны в Ленинграде жили.

— До войны? А потом?

— А потом блокада, — негромко сказала бабушка. — Нас с дедушкой эвакуировали, а они остались. И все погибли.

Я до сих пор помню движение её морщинистых рук, когда она переворачивала страницу.