Однако война всегда быстрее любых бумажек, заседаний и резолюций, а голод ещё быстрее, чем даже война.

Я встал, зажёг лампу, взял тетрадь. Начал записывать всё подряд, приводя мысли в порядок. Строчки бежали по бумаге, выстраивались почётным караулом череды восклицательных знаков.

'Записка Шаркову — выбить ресурсы на постройку первой установки полного цикла. Запустить переделку одного автоклава. Наряд!..

Командировка в Пушкин — добыть грузовик, вывезти коллекцию и старого профессора с семьёй — жилплощадь!..

Рассев штаммов, проверить чистоту. Культуральные среды!..

Н2SO4 — сырьё!.. Проверить запасы.

Письмо в горком?.. (много вопросительных знаков)'

Скрипнула дверь, появился отец.

— Ты чего не спишь, полуночничаешь? Город спасать задумал?

Он спросил это как бы в шутку, но я ответил совершенно серьёзно.

— Да.

Утром 24 июня зазвонил будильник. Я встал, дошёл до умывальника и задержался перед зеркалом. Смотрел на чужое молодое лицо и всё ещё не мог до конца поверить, что это случилось со мной.

Моя прежняя жизнь, Питер, компания, разработки, персонал — всё подернулось туманом, а реальность — вот она, прямо передо мной, бьёт в глаза, режущий свет, реальность, в которой каждый день, каждый час, каждую минуту приближается Блокада; и для каждого, рождённого на берегах Невы это слово не требует истолкований.

24 июня, третий день войны. Я еду на работу. Отец тоже ушёл, ему сегодня в первую смену, мама с Лизой остались дома.

— Ну-с, товарищ Шереметьев, чем порадуете нас сегодня?

— Сегодня, Алексей Николаевич, нам надо всё-таки штаммы посмотреть. И Шарков Василий Иванович с меня записку потребовал.

Лебедев только хмыкнул.

— Вы, товарищ лаборант, похоже, теперь сами себе начальник? Сами решаете, что и как делать? Мои указания для вас уже ничего не значат?

Так, понятно. Хороший мужик Ал-Эн, а тут взревновал.

— Так мы же, Алексей Николаевич, всё вместе делать станем. Коллективно, как положено. И Василия Ивановича привлечём. Он на нашей стороне.

— На какой ещё «нашей»?

— Нашей, советской, какой же ещё? Он со мной говорил вчера, задание дал — докладную ему подать.

— Насчёт чего докладную? — подозрительно осведомился Лебедев.

— План срочных работ по развитию дрожжевых культур и практики их выращивания на неоптимальных средах, — отбарабанил я давно продуманное. — План создания экспериментальной установки на базе существующего оборудования, при использовании подручных материалов, без привлечения дефицитных компонент!

Мой завлаб только головой потряс.

— Саша, не узнаю вас. Были лаборант как лаборант, молодой парень, девушками интересовались, футболом, а теперь… что на вас нашло?

— Так война же, Алексей Николаевич, — в который раз уже за эти дни повторил я универсальную отговорку.

— У нас с вами тоже план имеется, — недовольно проговорил мой визави. — Не только у Капитон Иваныча. И его выполнять надо. Так что потрудитесь фантазии свои оставить и исполнять мои указания. Всё ясно, товарищ Шереметьев?

— Так точно, ясно! — отрапортовал я. — Докладную записку замдиректора по науке вы мне тоже писать запрещаете?

Лебедев только засопел недовольно.

— Василию Ивановичу записку подайте, уж коль он вам прямо поручил. Но учтите — я с ним сам поговорю!..

— Поговорите, — сказал я безмятежно. — А только, Алексей Николаевич, нужное дело всё равно делать надо. И лучше вам меня послушать, а не…

— А не что? — насупился он.

— А не считать, что лаборант ваш — лопух-неумёха, ничего не знает и не понимает. Мы, может, университетов и не кончали, да только и так кое-что умеем.

Несколько мгновений Алексей Николаевич растерянно молчал. Нет, никогда не говорил с ним так Сашка Шереметьев, никогда не осмеливался!

— Не обижайтесь на меня, товарищ завлаб. Сами посудите, сейчас сидеть указаний ждать нельзя, всё на свете прождём. Вот записку Василию Ивановичу напишу, вам покажу…

Лебедев быстро кивнул и отошёл. Хорошо, что нас никто не видел.

Записку Шаркову я писал быстро. Всё, казалось бы, просто. Вот перспективные штаммы, вот необходимое оборудование. Старые автоклавы легко превратить в варочные котлы — делать среду для культивирования, а сырьём послужат кора, опилки, прочие древесные отходы. Потребуется серная кислота в больших количествах. На выходе — богатый сахарами «сироп», на нём — со всякими добавками — можно растить неприхотливые штаммы. Отбор тоже надо вести, прямо сейчас начиная — зимой уже поздно будет.

Последнее, впрочем, я добавлять не стал — решат ещё, чего доброго, что панику развожу.

Собственно, может, оно всё не так страшно? Ведь пробил же Василий Иванович Шарков в нашей реальности это самое дрожжевое производство?..

Да, но когда?..

Когда уже стало поздно, а люди умирали по пять-шесть тысяч человек за день; а сколько на самом деле — никто до сих пор не знает, никто не подчитал точно за восемьдесят пять лет…

Я как раз выводил последние строчки, когда на бумагу вдруг упала чья-то тень.

— Чего строчишь, чернильная душа?

— Давно ль в писари подался, Сашка, а?

Я поднял голову — ну, конечно. Трое наших молодых — Колька Мезенцев, Борька Рубцов и Витька Осокин, ровесники Сашки Шереметьева. Колька тоже лаборант, Борис механик в мастерских, Витя единственный после Техноложки, младший научный сотрудник.

Лица возбуждённые, раскрасневшиеся — словно на день рождения к кому-то собрались.

— Строчу вот, ага, — невозмутимо ответил я. — Дело такое, замдиректора поручил…

— А мы в военкомат идём, — Витька, кажется, вообще меня не слушал.

— Ага, — подхватил Николай. — Нечего по тылам прохлаждаться.

Я молча отложил перо.

— Добровольцами уходим, — с какой-то даже гордостью сказал Борька. — Сейчас после смены пойдём записываться. Будем проситься, чтобы вместе нам взяли, во флот!..

Я кивнул.

— Молодцы. Всё правильно.

Наступило молчание; ребята переглянулись. Вроде особо близкими друзьями для младшего Шереметьева они стать ещё не успели, но…

Сейчас они стояли, как-то странно переглядываясь, точно ждали от меня чего-то.

Наконец Витька решился.

— А ты? Ты с нами?

Вот он, тот самый вопрос, которого я ждал.

— Пока нет, — сказал я спокойно и буднично.

— Почему? — искренне удивился Борис. — Что с тобой не так?

— Мы здесь все комсомольцы, — добавил Колька. — Нам разве можно отсиживаться?..

Да, ребята, вы были настоящими комсомольцами. Для вас это и впрямь многое значило…

Я спокойно обмакнул перо, аккуратно расписался внизу докладной. Усилием воли подавил желание ответить резко.

— Я на фронт идти не боялся и не боюсь. Родина позовёт — пойду, минуты не помешкаю. Но сейчас я — и вы, кстати — нужнее здесь. Зиму тридцать девятого — сорокового годов забыли? Когда с продуктами совсем скверно стало? А что, если повторится? Знаете, сколько голод за зиму положить сможет?..

— Какой-такой голод, Саша? Откуда?.. Когда с белофиннами воевали, ну да, с перебоями всё было, ну так то ж… — Борис вдруг осёкся.

— Именно, Боря. С финнами воевали, и то трудности возникли. А теперь враг куда сильнее. Поэтому, если я могу голод предотвратить, то в другое место идти права не имею.

— Прямо-таки предотвратить? Ты один?

— Не один, конечно, — я пожал плечами. — Вот с Василием Ивановичем думать станем. Вы, ребята, хотите воевать — правильно хотите. Только перед военкоматом помогите мне кое в чём.

— Это в чём же? — Витя сдвинул брови, но не оттого, что сердился — оттого, что внимательно слушал.

— Вот, почитайте, что я Шаркову пишу, — я поднял бумагу. — И, если у нас получится вот это…

— Что «это»?

— Читайте, — сказал я.

Ребята ничего не понимали, да и не могли понять.

— Дрожжи? — прочитал Борька. — При чём тут дрожжи? Пиво варить собрался?..

— Притом. Хлеб хорошо, мясо ещё лучше, но готовыми надо быть ко всему.