На столе уютно устроились две чашки, чайник и маленькая розетка с вареньем.

— А Корней?

— Корнюша с тётей на дачу поехал, в Лисий Нос.

— Сейчас? В это время? — искренне удивился я. — Война ж идёт!

— И что теперь? — Инна пожала плечами. — Дача ещё весной снята, тётя туда каждое лето ездит.

Да, на дворе шёл июль сорок первого года, немцы рвались к Ленинграду, а дети всё ещё уезжали с бабушками на дачи.

Впрочем, стоит ли тут удивляться — ведь люди не могут каждое утро просыпаться с мыслью о конце света, даже если он уже начался.

Поначалу разговор не клеился — я спрашивал об артели, Инна отвечала, но скованно и неохотно, потом начала спрашивать сама — о моей семье, об институте; я отвечал, а потом как-то сам по себе рассказ мой перешёл на дрожжи.

Я рассказал про установку, про сепаратор, про то, что мы написали в Ленгорисполком. Разумеется, без подробностей, которых ей знать не следовало.

Инна слушала; она не делала вид, что понимает технологию и не переспрашивала, чтобы только изобразить интерес; просто слушала.

И я вдруг поймал себя на странном ощущении — что мне никуда не нужно спешить, не требовалось никого убеждать или кому-то что-то доказывать. И думать не надо было — ни про Шорникова, ни про обком, серную кислоту, сепараторы или гидролизат.

Можно было просто сидеть за старым овальным столом, пить чай с вареньем и смотреть на Инну.

— А тебе не страшно? — спросил я.

— Страшно, — вдруг призналась она.

— Надо же, а по тебе нипочём и не скажешь!..

— А что изменится, если можно будет сказать? — Инна только плечами пожала.

Наверное, именно тогда что-то и произошло, не знаю.

Она сидела напротив, положив руки на стол, а я смотрел на тонкие её пальцы — колец нет и даже следа на правом безымянном нет тоже.

А потом рука моя сама протянулась и коснулась её ладони.

Инна подняла глаза, губы её чуть дрогнули, но кисть она не отняла.

Я накрыл её ладонь своей. Ладонь у неё оказалась маленькой, тёплой и совершенно спокойной, если только так можно сказать.

Несколько секунд мы молчали, глядя друг на друга; никто не двигался.

А потом где-то совсем рядом взвыла сирена и мы оба вздрогнули.

Почти сразу ожил репродуктор — «Граждане! Воздушная тревога!»

В коридоре захлопали двери, кто-то крикнул: — «Девочки, быстрее!»; затопали ноги.

Только теперь Инна убрала руку — медленно и осторожно, словно боясь что-то сломать.

— Надо идти, — прошептала.

— Да.

Мы вышли в коридор; вместе с остальными спускались в бомбоубежище (один из подвалов, что мы расчищали на трудовой повинности), сидели там рядом, но не касаясь друг друга, словно здесь, на людях, это было страшным табу.

После отбоя я проводил её обратно до квартиры; у входной двери мы остановились.

— Ну вот, — сказала Инна, потупившись.

— Да… — больше ничего на ум мне в тот момент не пришло.

Мы продолжали стоять, переминаясь с ноги на ногу и сохраняя «пионерское», как у нас это называлось, расстояние меж нами.

— Спасибо, что пришёл, — наконец сказала Инна. Глаза её слегка блеснули.

— Как же иначе? Я ж обещал.

— Обещал, — она улыбнулась. — И слово сдержал. Спокойной ночи, Саша.

— Спокойной ночи.

С известным усилием я заставил себя повернуться и начал спускаться по лестнице, подавляя желание обернуться.

— Саша, — раздалось сверху.

— Да?

Она стояла, держась за перила, глядя на меня.

— Приходи ещё. Пожалуйста.

— Приду, — вырвалось у меня почти сразу же.

Инна улыбнулась, исчезая за дверью.

До самого дома я убеждал себя, что ушёл потому, что утром надо было рано вставать — но получалось не слишком убедительно.

Хуже того — стоило мне вспомнить маленькую полутёмную комнату, старый овальный стол и спокойную тёплую руку в моей ладони, как становилось совершенно неубедительно.

А потом я вспомнил Ленку. Активную, кипящую энергией, деятельную Ленку.

Ленка нравилась Шереметьеву-младшему.

А Инна — мне.

[1] Зола (зольность) — содержание в продукте минеральных веществ, остающихся после полного сжигания органической части образца. В данном случае анализ позволял определить количество минеральных примесей в дрожжевой массе, в том числе попавших в неё из древесного гидролизата и в процессе его нейтрализации.

И дальше события продолжали ускоряться.

Во-первых, вышла наша заметка в «Ленинградской правде». «Молодые учёные и производственники города — Родине». Редактор там порезвился как следует, хорошо ещё, что свелось это к добавлению упоминаний товарища Сталина — вместо трёх их стало семь.

В остальном же статья была хороша — подчёркивала всё, что требовалось подчеркнуть, важность нашей темы, напоминала, что работаем мы на отходах, превращая их в «ценные пищевые продукты». Немного напыщенно, но это не беда.

Решение обкома мы тоже выполнили — Шорников лично приехал в институт (Ленка забилась в какой-то самый дальний угол, так, что её вообще не смогли найти); в присутствии Шаркова Пете передали по акту культуру дрожжей, результаты последних опытов и заверенные копии лабораторных протоколов.

Я поставил подпись внизу страницы, Шорников расписался напротив.

Мы вежливо пожелали друг другу успеха.

А буквально на следующий день в Ленинграде ввели карточки.

Хлеба рабочим и инженерно-техническим работникам полагалось по восемьсот граммов в день, служащим — по шестьсот, иждивенцам и детям — по четыреста. Мяса рабочим и ИТР — два килограмма двести граммов в месяц, служащим — кило двести, иждивенцам и детям — по шестьсот граммов. Крупы и макарон — соответственно полтора килограмма, восемьсот и шестьсот граммов. Масла — восемьсот, четыреста и двести граммов.

Пока что это выглядело не слишком страшно, особенно если не знать, что случится дальше.

Вместе с продовольственными появились карточки на промышленные товары. Ткани, обувь, чулки, носки, мыло — всё теперь отпускалось по «купонам» и в пределах установленных норм.

Здесь система была сложнее. Вместо килограммов и граммов — купоны. Рабочим и инженерам с техниками полагалось по сто двадцать пять купонов в месяц, служащим — сто, иждивенцам — восемьдесят, детям — шестьдесят.

При этом мужской костюм стоил восемьдесят купонов, брюки — сорок, ботинки — пятьдесят, пара носков — пять, кусок хозяйственного мыла — один (да ещё и были специальные карточки на мыло).

И купоны, само собой, не означали, что нужный товар лежит на полке, поджидая покупателя.

Ещё через день особым постановлением открылись коммерческие магазины — там всё можно было купить без карточек и сверх нормы, но втридорога.

И вот тут всё стало сложнее.

Первой ко мне явилась Валя Горохова; примчалась она уже вечером, когда мы со Ступиным опять возились с капризным насосом. После вчерашнего ремонта проработал целых три часа, после чего снова начал издавать звуки, заставившие Макара Егоровича сперва задуматься, потом снять картуз и наконец сообщить мне, что создателя этого замечательного механизма он непременно разыщет после войны, а если получится, то и раньше.

— Саша, можно тебя?

По лицу Вали я сразу понял, что случилось что-то нехорошее.

— Всё, — выпалила она, едва мы вышли в коридор. — Доигрались мы с дрожжами нашими…

— Валь, что случилось?

— Коммерческие магазины открыли, — негодующе бросила она.

— Ну да, — сказал я. — Открыли, знаю. Люди с деньгами туда задрав штаны кинулись, словно Есенин за комсомолом.

Она фыркнула.

— Если б только!.. вот послушай, — и она рассказала.

Фабрике имени Микояна резко увеличили задание по выпуску кондитерских изделий. В коммерческую торговлю требовалось поставлять торты, печенье, конфеты и прочие сладости.

Начальство, по словам Вали, «словно с цепи сорвалось» — бесконечные совещания, пересмотр и перекройка планов, дополнительные фонды сырья, поиск резервов, начальники цехом «на цырлах» неслись к директору, тот звонил «куда-то наверх», оттуда звонили директору, после чего начальники цехов вновь немедля вызывались на совещания.