— Какие именно фонды и лимиты?

— Откуда я знаю? Насосы, электродвигатели, сталь нержавеющую, материалы кислотоупорные…

— Это он сам тебе показал?

— Ну да, — понуро призналась Ленка. — Сам. А ещё… ещё…

— Да говори ж ты уже, дочка! — не выдержал и Ступин.

— Он написал, что нельзя разбазаривать людей и средства, — упавшим голосом продолжала Лена. — Что всё надо сосредоточить в одних руках, исключить дублирование, самодеятельность, бесконтрольных расход дефицитного сырья и оборудования…

— То есть палки нам в колёса ставить собрался, мазурик! — рассвирепел Макар Егорович. — Ну, попадись он мне только!.. Я с жандармами царскими дрался, и сейчас кулак-то, того, не ослаб!..

Старый мастер смотрел в самую суть.

— Исключить, значит, дублирование и самодеятельность… — проговорил я, глядя Ленке в глаза. — То есть работу нашу прикрыть, всё Пете поручить, так?..

Лена втянула голову в плечи, потупилась.

— Он… он как лучше хочет…

— Хочет как лучше, это верно, — кивнул я. — Вот только пока совещания да заседания, пока фонды и лимиты, немец… — я осёкся.

Пока очень правильный, соответствующий всем учебникам и руководствам план Пети Шорникова заработает, Ленинград будет отрезан.

И никаких дрожжей в нём вовремя не появится.

— Когда письмо ушло? — резко спросил я.

— Вчера, — сердито ответила Лена. — Пётр сказал, ректор обещал сразу передать.

— Отлично, — сказал я. — Макар Егорович, будем запускаться. Без насосов, на ручной подаче.

Ступин аж крякнул.

— Спину наломаем, Александр Сергеевич.

— Я сам ломать стану, а вы, Макар Егорович, за параметрами следить будете. Я скажу, за какими. Это совсем не так сложно.

— Да и я сложное могу! — фыркнул старый мастер.

— Не сомневаюсь, — сказал я. — Так, следующее. Нам сейчас не нужна установка, которая работает как положено, нам нужны просто дрожжи. Мой штамм. Лена, поставь наращиваться заправку. На богатой среде, нам нужен хороший засев. Сможешь?

— Спрашиваешь! — она задрала нос.

— Всегда в тебя верил. Как поставишь, садись на телефон. Достучись, как хочешь, но достучись до Вали и Николая. Пусть немедля разворачивают работы. Особенно Валя.

— А что Валя? Она и так работает, — удивилась Лена.

— Нет, не работает, она по начальству ходит и уговаривает; и до второго пришествия так ходить сможет. Хватит время терять. Подвал же ей дали?

— Дали, — кивнула Лена.

— Вот и прекрасно. Пусть его занимает, всем, чем может, что найдёт. Столы пусть ставит, колбы, баки, пусть соберёт жидкие отходы, посмотрим, можно ли прямо на них что-то растить. Пусть поставит хоть одну бутыль с дрожжами, затравку её тоже надо будет передать, хоть с посыльным. И пусть зажмёт в углу хоть самого директора или товарища секретаря парткома, но получит официальную бумагу на этот самый подвал.

— Какую бумагу? — Лена смотрела на меня непонимающе.

Эх, космомолия, с верой в светлые идеалы. Вера эта прекрасна, но иногда надо и так… чтобы результат был.

— Наряд, или распоряжение или план опытных работ, да хотя бы разрешение начальника цеха использовать помещение, и чтобы её назначили б ответственной. Ей виднее, что можно быстрее оформить.

— Зачем, Саш?

— Затем, что это уже будет работа. Лаврова точно так же найди и то же самое ему скажи.

— Так ему ж вообще запретили! — возопила Ленка, хватаясь за голову.

— Ему запретили завод от производства спирта отвлекать, верно? Вот он и не будет. А вместо этого пусть возьмёт хоть сколько-то литров гидролизата и попробует вырастить на нём пищевые дрожжи, пусть даже пекарские, у них должны быть, прямо в лаборатории, нам масштаб сейчас не важен.

— А если не разрешат? — совсем по-детски спросила Лена.

— А вот тогда, — я усмехнулся, — пусть дадут ему письменный отказ.

— О! — понял меня Ступин. Поднял палец и вновь потворил, — О!

— Что «о», Макар Егорович? — сердито спросила Лена. — «О»-то тут причём?

— А притом, девонька, что отказную бумажку куда страшнее подписывать, чем согласительную. Согласился — молодец, инициативу проявляешь, а если и не получилось, то ничего, мы, мол, новые пути пробовали, затраты ничтожны. А вот запретил если, а оно вдруг оказалось всем донельзя нужно?..

— О! — сказала теперь и Ленка. — О!

— Вот именно, — сказал я. — Запускайте процесс, Макар Егорович. А мы к Шаркову пойдём. Письмо писать.

Лена раскрыла рот, закрыла и часто-часто замигала.

— Письмо? Какое письмо? Куда письмо?

— Как «какое»? В обком, естественно!

— Н-на Петю? — она побледнела. — Саша, он, конечно… но…

— Да причём тут Петя⁈

— Ну… он написал, и ты…

— Я не собираюсь писать донос на Шорникова, — оборвал я. — Если ты в этом меня решила обвинить. Вот, гляди, — я поднял со столы лист с нашей схемой, — у нас будет своя программа. Шорников что пишет? — что нельзя распылять силы и средства. Мы же напишем, что именно поэтому нельзя строить производство на специальном оборудовании, потому что его всё равно не хватит.

Я начал загибать пальцы.

— Он требует фонды и лимиты. Мы предлагаем использовать местные ресурсы и имеющееся оборудование. Он хочет сосредоточить специалистов в одном месте. Мы предлагаем несколько небольших производств непосредственно возле источников сырья. Он считает разные установки дублированием — а мы…

И тут меня осенило. Да, вот она, та самая формулировка!..

— А мы говорим, что никакого дублирования нет, как раз напротив — мы специально строим установки из разного оборудования, из того, что имеется под рукой.

Я подошёл к столу и быстро написал на листке с планом:

«Разработка методов производства пищевых дрожжей на местном сырье применительно к имеющимся в наличии типам производственного оборудования предприятий Ленинграда».

— И чем это отличается от Петиных идей?

— Всем, — я ткнул в лист карандашом. — Смотри, Шорникову нужна одна установка, чтобы разработать технологию. А нам нужны разные установки, потому что это и есть разработка технологии.

У Ленки вспыхнули глаза — она поняла.

— То есть Валя…

— Испытывает возможность производства на оборудовании пищевого предприятия.

— Лавров…

— На действующем гидролизном заводе.

— А мы?

Я глянул на разобранный насос.

— На всяком хламе.

Ступин возмущённо крякнул.

— На неспециализированном оборудовании, — поправился я.

Вот теперь всё становилось на свои места. Шорников требовал прекратить самодеятельность — мы предлагали программу с чёткими достижимыми целями; Шорников требовал исключить дублирование — у нас каждая площадка решала отдельную задачу; Шорников требовал специального оборудования — мы доказывали, что специального оборудования вовсе не требуется; наконец, Шорников просил фонды и лимиты — мы же предлагали обойтись совсем без них.

— Всё понятно?.. Лена, жми к телефону. А я к Шаркову. Макар Егорович запустит установку. Я подойду, как освобожусь.

Ступин вздохнул.

— С жандармами всё-таки проще было.

Я рассмеялся и пошёл искать Василия Ивановича.

Письмо Шорникова ушло вчера. Значит, в обкоме его могли читать уже сейчас.

А наше письмо ещё даже не было написано.

Василий Иванович нашёлся в лаборатории гидроцеллюлозы — в сером рабочем халате, он стоял подле самого крупного нашего автоклава, делая какие-то заметки в блокноте.

— А, Александр Сергеевич, — приветствовал он меня. — Вот, можно сказать, сподвигли вы меня и на другие процессы посмотреть под другим углом…

Я знал — в той блокаде именно Василий Иванович Шарков предложит добавлять гидроцеллюлозу в выпекаемый хлеб; клетчатка удерживала воду, наполняла желудок, позволяла растянуть остатки настоящей муки ещё на несколько дней. В декабре сорок первого и несколько дней могли означать тысячи жизней.

— Шорников написал в обком, — и я вкратце пересказал содержание письма.