Она вздохнула.

— Я тебе ещё не всё сказала. Институт наш эвакуировать будут. На Урал. Стране гидролизные заводы нужны…

— Это ты тоже в бумагах подсмотрела?..

— Нет, это мне Василий Иванович сказал.

— То-то Лебедев мне материалы собирать велел…

— У него чуйка, у Лебедева, — сообщила Ленка. — Но мы…

— Никуда эвакуироваться не станем, — врубил я без тени сомнения.

27 июня 1941 года

На следующий день обнародовали приказ об эвакуации института. Основная масса сотрудников — в Свердловск. Небольшая группа — в Челябинск. Эвакуировались с семьями; времени на сборы давали всего ничего.

Обстановка на работе мгновенно изменилась — буквально на глазах.

Ещё неделю назад тут кипела работа, сотрудники спешили по коридорам с бумагами или колбами, хлопали двери лабораторий, где-то грузили автоклавы, где-то проверяли гидролизат, где-то оценивали выход спирта, на сколько процентов удалось его поднять; обсуждали новые штаммы, усовершенствования оборудования, стойкость футеровки — то есть антикислотного покрытия внутри агрегатов.

А теперь всё это напрочь исчезло.

Стояли вдоль стен длинные деревянные ящики, куда торопливо упаковывалось самое ценное оборудование, на полу белела стружка, валялись обрывки серой упаковочной бумаги, куски бечевы; лязгал металл, отвинчивались гайки, то, что можно было снять — снималось.

Но, конечно, вывезти удалось бы далеко не всё. Тяжёлое оборудование оставалось — те же автоклавы, дрожжевые чаны, сепараторы.

И там, где остальные видели беду и разорение, я видел возможности.

Во-первых, освобождается оборудование. Всё вывезти невозможно — значит, моя производственная база существенно увеличится.

Во-вторых, сырьё — уголь, древесина, кислота и прочее. Их тоже никуда не повезут.

В-третьих, меньше станет лишних согласований: часть начальства уедет, часть будет занята эвакуацией, и любое дело можно будет двигать быстрее, если брать ответственность на себя.

Разговоры в институте тоже изменились.

Никто уже не обсуждал технологические режимы. Говорили совсем о другом — дадут ли в Свердловске квартиры, будет ли работа для домочадцев, сколько займёт дорога, как бы не потерялось в дороге уникальное оборудование…

И, конечно, оставался немой вопрос — когда назад? Когда домой?

Я впервые видел настоящую эвакуацию, не в кинохронике и не на пожелтевших фотографиях.

Это совсем не походило на бегство, никто не кричал, не суетился, не хватался за голову, наоборот — работали размеренно, почти буднично. Тщательно упаковывали микроскопы, заполняли описи, крепко заколачивали крышки ящиков.

Мы с Катей собрали целый ящик лабораторных журналов для Лебедева. Сама Катя кусала губы, краснела и почти не поднимала на меня глаз.

— Кать, что случилось? Ты сама не своя? Это из-за трудовой повинности или —

— Из-за эвакуации, — шепнула она, по-прежнему не поднимая глаз.

— А что ж тут такого? На Урале нужны заводы, нужны специалисты. Ничего удивительного.

— Нет… я ехать не хочу, а придётся…

— Почему придётся?

— Семья, родители старенькие, брат болеет… а тут говорят, что окопы уже на Луге копают. Что будет, если немцы сюда придут?

— Сюда, в город? Не должны дойти. Ленинград не тот город, который можно взять с ходу.

— Откуда ты знаешь?..

Знала б ты, Катя, откуда я знаю…

— Ленинград не сдадут, немцу здесь не бывать, — сказал я со всей убеждённостью на какую был способен. — Но ты, Катя, и в самом деле уезжай. Алексею Николаевичу помощь там нужна будет, на голом месте всё налаживать.

— А ты, Саша?

— Я тут нужнее, — сказал я и принялся забивать последний гвоздь в крышку ящика с журналами и протоколами.

…Митингов и собраний больше не устраивали. Просто на доске приказов, рядом с объявлением об эвакуации, появился ещё один — что создавалась группа под руководством Шаркова, остающаяся в городе. Список приводился и меня в нём не было.

Размышлял я недолго.

Шаркова я нашёл в малой аппаратной, где он вместе с механиком осматривал уже снятое оборудование. Сняли один из меньших дрожжевых чанов, установленный совсем недавно; на столе ещё лежали гаечные ключи и ветошь, какие-то медные прокладки; я заметил, что два других ферментёра, более старые, оставались.

— Василий Иванович, — без предисловий начал я с порога. — Меня нет в списке. В списке вашей группы, которая остаётся в городе.

Шарков поднял глаза.

— Знаю, товарищ Шереметьев.

— Очень вас прошу, внесите меня, пожалуйста. Я должен оставаться здесь.

Василий Иванович снял очки, медленно протёр стёкла платком, тяжело вздохнул.

— Александр Сергеевич, в группу уже вошли специалисты, которые необходимы для работ в городе. Технологи, механики, аппаратчики, лаборанты с опытом, научные сотрудники, работающие с дрожжевыми штаммами. Лишних людей я брать не могу, руки и головы нужны будут и на Урале.

— Я не лишний, — возразил я.

— Это пока не вам решать, — сказал Шарков без раздражения, но твёрдо.

— Василий Иванович, я умею работать с культурами. Автоклавы знаю, линию выращивания дрожжей знаю, спиртовое сбраживание, гидролизат—

— В Свердловске это всё тоже понадобится, — перебил он. — И даже больше, чем здесь. Основная работа института переносится туда. Ваша лаборатория едет, Лебедев едет, вы должны быть с ним. Именно потому, что у вас хорошие руки. Алексею Николаевичу вы очень понадобитесь. Задание Родины важное и ответственное, поэтому —

— Василий Иванович… разрешите попробовать вас убедить.

Он удивлённо взглянул на меня.

— Убедить в чём? Товарищ Шереметьев, поименный состав группы утверждён приказом директора —

— Убедить в том, что мне нужно остаться не из-за красивого желания, товарищ заместитель директора по науке. Дайте мне двое суток и один старый ферментер. Если я не покажу рост культуры на низкоочищенном гидролизате — поеду в Свердловск с Алексеем Николаевичем. Если покажу — вы оставите в Ленинграде уже не младшего лаборанта, а готовый участок работ.

Шарков поморщился, но уже не так раздражённо, как прежде. На этот раз он задумался.

— Если бы речь шла только о работе, я бы задумался. Но речь идет о приказе, людях и ответственности. Мне нужен не талантливый младший лаборант, а человек, которого завтра можно поставить старшим участка и не проверять каждый час. Понимаю и ценю ваше желание работать. И ваши идеи тоже ценю, не думайте. Но людей мне разрешили оставить немного, а задачи стоят такие, что каждый человек на счету.

— Так Василий Иванович, ведь именно поэтому —

— Дослушайте, пожалуйста, — вздохнул Шарков. — Мне потребуются специалисты, которые не просто завтра смогут самостоятельно к аппарату встать, но которые и трёх других заменить смогут, смежных специальностей, люди с большим производственным опытом. Вы же, простите, месяц назад из техникума пришли.

— Василий Иванович, но вы же сами поручили мне —

— Поручил. И вы справляетесь — поэтому и говорю с вами прямо, стараюсь убедить, а не просто сослаться на приказ руководства. Поверьте, на Урале вы будете нужнее. В общем, Саша, я понимаю ваш энтузиазм, но, право же, не надо красивых слов. Мы не на митинге. У нас есть приказ об эвакуации, есть согласованные списки, есть ответственность за людей и оборудование. Простите, Александр, но самовольничать здесь я вам уже не позволю.

Я уже открыл рот, но в коридоре быстро застучали шаги — Клавдия, секретарша директора.

— Василий Иванович! Вас срочно просят, на совещание, сейчас же. Телефонограмма… — она осеклась.

Шарков коротко вздохнул, убрал очки в футляр.

— Разговор окончен, — сказал он мне. — Соответственно, считайте себя сотрудником эвакуируемой части института.

Он вышел вслед за секретаршей. Я остался посреди аппаратной, чувствуя, как во мне поднимается глухая злость.