— Именно, — сказал я. — Поэтому без строго контроля на всех стадиях ничего запускать нельзя…

В оставленном мной времени на излёте зимы 1941-го годились уже какие угодно культуры; потому что речь тогда шла о жизни и смерти тысяч людей.

Но собравшиеся здесь ребята сейчас этого тоже не поймут. И потому я стал говорить о стандартах, какие культуры можно допускать, какие критерии стерильности, какими способами браковать заражённые партии.

Шорников поднял руку.

— Александр, можно вопрос? Сырье откуда брать будете? И какое именно? Опилки это не сахарный песок, на них ничего растить впрямую не будешь. Древесину ещё надо гидролизовать, кислоту удалить, раствор нейтрализовать, отфильтровать, очистить. Я понимаю, что технология рабочая, и на бумаге всё очень красиво получается, а вот в цеху что будет? Грязь, горбыли, стружка, смола, кора и рабочие, у которых по этой части никакого опыта. Ведь ни на Степана Разина, ни на Гидролизном пищевые дрожжи как таковые не выпускаются.

— Вот потому вы мне и нужны, Пётр, — ответил я. — Что годится в работу, а что не годится? Где брать отходы, как их подготовить? Опилки с пилорамы, щепа, отходы тарного производства — есть ли смысл смешивать и что делать, если разделять их окажется слишком долго и затруднительно?

Шорников кивнул.

— Отходов у нас много, — сообщил он. — Даже слишком много, увы. Но доски целиком вы же в свой аппарат не загрузите, товарищ Шереметьев?

— Нет. Измельчать всё равно надо.

— Я подумаю, мне кажется, у нас есть один аппарат, что вам сгодится… — и он быстро черкнул что-то в блокноте.

— Простите, но это уже частности, — перебил Лавров. — Что вы предлагаете в общем? Развернуть производство пищевых дрожжей — но, как здесь уже сказали товарищи, для этого нужны решения на уровне обкома. Мы ж не шарашкина контора, не артель, не частная лавочка!..

— Всё верно, Николай. Мы не артель и не частная лавочка. Но мы должны подготовить структуру — пока лаборатории пока ещё работают, цеха и мастерские не остановились; нельзя терять время, надо начинать подготовку к производству — всюду, где только возможно. Во всём городе. Особенно у вас, Николай, раз вы с технологией вполне знакомы.

— Знакомы, — он кивнул. — Хотя, повторюсь, кормовые дрожжи, которые для скотины — это совсем не то, что для пищевые для человека. К тому же завод наш полностью загружен по основному профилю — спирт. Спирт с нас требуют почти, наверное, как патроны. Все силы туда брошены, всё же прочее — по остаточному принципу.

— Да кто ж вам предлагает производство спирта-то сворачивать? — развёл я руками. — За такое нас с вами сразу к стенке поставят, по законам военного времени. Подумайте, что можно быстро перевести на дрожжевое производство, какие ресурсы, людей, оборудование, без остановки основного производства.

— То есть не полное перепрофилирование? — уточнил Лавров.

— Это нам только сам товарищ Сталин позволить может. У нас же пока разведка боем, опытовая линия, выдающая продукцию от и до, которую мы сможем быстро масштабировать, едва наверху руководящие товарищи поймут, что нужна.

— Всё равно, Александр, без решения промышленного отдела обкома партии вам и опытовую линию не позволят, — Егоров покачал головой.

— Значит, мы добьёмся этого решения, — сказал я спокойно. — Но в обком надо не с пустыми руками идти. Нам нужны цифры, конкретика и — очень бы хорошо — реальный продукт. Тут уже мы сами, тут, в нашем институте стараться будем…

Я повернулся к доске, дважды подчеркнув слова «Пищевые дрожжи».

— Значится, так. Пётр, от вас необходимо понимание того, какие древесные отходы годятся, где их брать, как подготовить. Николай, от вас потребуется схема процесса и список оборудования, которое можно использовать, не срывая спиртовую программу. Валентина, от вас я жду предложений, как лучше всего подавать дрожжевую массу, как сделать так, чтобы человек мог её съесть без рвоты. Андрей, с вами будем отрабатывать санитарные стандарты. Плюс — я передам вам кое-какие культуры и среду для них, ведите отбор, чем больше рук, тем лучше. Сергей, у вас почти то же, что и у Николая — оборудование, ёмкости, чаны, дрожжерастительные аппараты, всё, что на пивоваренном можно приспособить.

Егоров присвистнул.

— Быстро вы нас расписали, ну прям как наш парторг на субботнике!..

— Время такое, — отрезал я. — Работать надо быстро, товарищи.

Лавров медленно откинулся на спинку стула.

— Вы, Александр Сергеевич, говорите очень хорошо, красиво и уверенно. Только позвольте спросить — на каком основании мы должны вам подчиняться? Кто вас назначил ответственным за это направление? На кого нам ссылаться, когда со своим начальством говорить станем?

Ленка перестала разливать чай; взгляд её, казалось, сейчас прожжёт пару дырок у Николая в затылке. Шорников вновь уставился на неё, и она вновь даже не повела головой.

Я положил мел на край доски.

— Ссылаться на меня, на инициативную группу комсомольцев, учёных и производственников, — честно сказал я. — Сам же я, вы правы, пока не облечён никакими полномочиями. Именно поэтому я не приказываю, а прошу вас к завтрашнему утру дать то, что вы и так знаете лучше любого начальства — реальные возможности ваших мест. С цифрами, фамилиями, аппаратами и рисками. Когда придёт приказ, поздно будет знакомиться. Нужно уже сейчас знать, куда бежать и за кого держаться.

Первым кивнул Шорников.

— Лесотех даст сырьё, товарищ Шереметьев. Но если ваши дрожжи окажутся ерундой…

Он многозначительно умолк.

— Не окажутся, — уверенно ответил я.

Валентина меж тем подвинула к себе лист бумаги.

— Вот, пишите сразу: дрожжам необходимы сушка, помол, обжаривание, потом что-то можно будет добавлять в тесто и суповые концентраты. Мы сможем помочь, у нас постоянно что-то новое опробуется. Выясним, сможет ли человек это съесть…

— И не умереть после этого, — тихо заметил Романов.

— Ну что ж, — сказал Егоров, поднимаясь. — Дело интересное, дело нужное. У нас на «Степане» тоже добровольцев записывают, технику собирают, шанцевый инструмент… сдаётся мне, товарищ Шереметьев, дрожжи эти куда раньше понадобятся, чем мы думаем.

И был он совершенно прав.

Люди разошлись и в комнате сразу стало необыкновенно тихо.

Ленка молча собирала стаканы; тишина повисла нехорошая, ждущая какая-то тишина.

— Тебя проводить? — спросил я наконец.

— Не надо… — покачала она головой, не глядя на меня.

Опять повисло недоброе молчание.

— Хорошо, — сказал я, хотя понимал, что с Ленкой всё совсем не хорошо. — Тогда… на завтра задачи понятны?

— Понятны… — она кивнула, аккуратно завязала тесёмки на папке, прижала её к груди и подняла на меня глаза, очень серьёзные, совершенно не те, что вчера вечером.

— Только… Саша… Если ты всё решил по правилам делать… — она вдруг запнулась, с неожиданной злостью тряхнула головой, — то ни черта мы не успеем.

Я молча смотрел на неё; кажется, Лена тоже догадывается…

— Знаешь, куда людей сейчас направляют? Добровольцев наших?

— Знаю. На оборонные работы, окопы рыть, траншеи, и…

— Если бы просто «на окопы!»… — голос её упал почти до шёпота, — на Лугу. На реку Луга.

Я почувствовал, как внутри всё холодеет.

— Откуда ты знаешь?

— Бумаги директору сегодня носила, — она покосилась на дверь, хотя в коридоре уже никого не было, — списки, люди, машины, кто, когда, сколько… Всё расписано, — голос её дрогнул.

— Походит всё ближе немец…

Эти слова она произнесла совсем тихо. И да, она была совершенно права.

Немец подходил всё ближе, времени оставалось всё меньше.

— Значит, будем рисковать, — спокойно сказал я. — Обком — это хорошо, а и своя голова на плечах иметься должна.

— Саша… немец на Ленинград прёт!.. — голос её зазвенел. — На границе его не остановили, в Прибалтике не остановили, и…

— И мы его остановим здесь. Не падай духом, Лена!..