23 июня 1941 года

Я проснулся за несколько минут до звонка будильника.

И впервые за эти два дня понял, что проснулся по-настоящему. На этот раз я не выплыл из горячечного бреда, где Ленинград сорок первого путался с моей прежней жизнью, чужая память била короткими вспышками, а лица людей над кроватью казались одновременно родными и незнакомыми.

Сегодня я больше не провалился обратно в мутную темноту, едва открыв глаза.

Ночью температура наконец отпустила. Мать поила меня какой-то горькой аптечной дрянью, ставила на тумбочку воду, щупала лоб и шептала отцу, что Сашенька будто совсем не свой.

Она была права.

Сашенька теперь и впрямь был не совсем свой.

Чужое тело оставалось слабым, ватным и болезненным, будто из него вынули стержень. Зато голова стала ясной. А ясная голова твердила одно: сегодня у меня последний шанс. Именно сегодня малую автоклавную должны начать разбирать. Если я не встану сейчас, то к вечеру от моего первого настоящего плацдарма останутся голые стены, снятые фланцы и унылый акт о демонтаже.

Некоторое время лежал неподвижно, глядя в потолок, и прислушивался к звукам квартиры. За стенкой негромко переговаривались родители, звякала посуда. Хлопнула дверь, проскакала по коридору Лизёнок, Лиза, Елизавета, младшая сестрёнка, школьница.

Всё совершенно обыденное. Узкая кровать, книжный шкаф напротив, письменный стол у окна.

Чернильница с малахитовым медведем — папа с Урала привёз, вспомнил я памятью прежнего Александра. Память эта шла неровно: то открывала целый кусок жизни, то оставляла чёрную дыру там, где должен был быть простой ответ.

Я скинул одеяло, сел. Комната осталась на месте. Чужая память тоже — хоть и с дырками.

Живу я в Ленинграде, зовут меня Александр Шереметьев, мне девятнадцать лет. Нет, не из «тех» Шереметьевых, из их крепостных. Но «графьём» прежнего обладателя этого тела дразнили в школе всё равно, драться приходилось немало.

Только что он, а теперь уже я окончил химико-технологический техникум, получил распределение в гидролизный институт младшим лаборантом. И слёг где-то в середине июня, да так, что прежний Шереметьев, похоже, уже не пришёл бы в себя. А вот я, оказавшись в его теле, выкарабкался, хотя пришлось тяжко. Первые дни болезни я вовсе думал, что попал в ад и всё это — расплата за грехи прошлой жизни. Грехи там и правда были, а кто не без греха? Но прошлую жизнь я закончил так, чтобы самому было не стыдно. Пацанам на передке помог — истощение штука страшная, а бойцы сидели в укрепе больше месяца и были на грани. Так вот — наших ребят я спас, а сам… впрочем, теперь это и не важно. Родине я свой долг отдал.

Теперь судьба определила мне новый шанс, и им я собирался воспользоваться во что бы то ни стало.

На перекидном календаре у нас 23 июня 1941 года, понедельник.

Второй день войны. И первый день, когда я мог идти сам. Плохо, через слабость, но мог. А значит, обязан был успеть раньше Капитона Иваныча Сальникова и его рабочих.

На кухне за дверью шипел примус. Газа здесь нет, пока ещё нет. Из угла кухни негромко забубнил голос диктора, до неприятного спокойный, и от этого каждое слово звучало как-то особенно тяжело. Снова говорили о вероломном нападении Германии, о городах, подвергшихся бомбёжке, о Красной Армии, вступившей в бой…

Трах-бах, дзынь, тресь — что-то упало, кажется, разбилось.

— Лизавета!.. Кому по рукам кривым надаю⁈ Война началась, где теперь миску такую достанешь⁈

— Мам, я не виновата! Мам, она сама из рук выскочила!..

Ага, сама. Так, но сестрёнку пора спасать, мама у нас женщина решительная.

Я поспешно натянул летние парусиновые штаны, рубаху, двинулся на кухню.

У примуса там возилась женщина лет сорока, стройная, не потерявшая красоты. Мама. Мама Александра и… смутно на кого-то похожая. Где-то я видел это лицо, в совсем другой жизни, но где?..

Лицо у неё вытянулось.

— Саша? Ты куда это?

— На работу.

— На какую ещё работу? — она даже ложку опустила. — Ты вчера до уборной еле дошёл. Садись, сейчас кашу дам.

Мужчина, уже застёгивавший рубаху, обернулся от окна. Отец. Ему, наверное, сорок пять. Лицо словно резцом из дуба, резкое, решительное. И его я тоже видел!.. И тоже не помню где!..

— Мать права, Александр. Отлежишься день. Институт без тебя не рухнет.

Рухнет, подумал я. Не весь институт, конечно. Только то, что мне нужно было в первую очередь.

На столе, застеленном клеёнкой в зелёную клеточку, — скудноватый завтрак. Каша, хлеб, чай. Сахар в вазочке. Несколько конфет.

Лиза, девчонка лет одиннадцати-двенадцати, тянет руку и тут же получает шлепок.

— Ты свою уже съела!..

Я на миг зажмурился.

— Мам, не слопай Лизёнку живьём.

Так, разбитая миска — это, конечно, мелочь. Куда важнее — есть ли тут вообще какие-то запасы?..

Квартира отдельная, в те годы немалая редкость.

Кухонный шкаф, белые дверцы. Я распахнул их, заглянул внутрь.

Мука, крупы, соль, сахар. Немного.

— Мама, сегодня надо идти в магазины. Пока всё не скупили. Вот деньги, — я раскрыл кошелёк, выложил наличность. Хорошо, что зарплату успел получить до болезни… — Никаких возражений. Сахар бери, крупу, макароны, консервы. Всё, что может храниться.

Отец, явно удивлённый, медленно повернулся ко мне.

— Ты чего это, Сашок, раскомандовался?

— Так надо.

— Кто сказал?

— Я сказал.

На кухне стало тихо. Даже Лиза перестала тянуться к конфетам. Отец нехорошо так прищурился.

— В этом доме я пока ещё хозяин.

— Знаю, — сказал я. — Поэтому и прошу тебя пойти с мамой. Одной ей всё не унести.

— Да с чего ты взял, что надо хватать продукты?

— Не хватать, — я медленно покачал головой. — Покупать за честно заработанные деньги, пока есть возможность.

Мама тревожно смотрела на меня.

— Саша, что-то ты, дорогой, после болезни сам на себя не похож.

— Похож, — твёрдо ответил я. — Просто время уже терять нельзя. Сегодня в городе все в магазины бросятся, а завтра на полках ничего не останется. Пап, тебе ж в вечернюю смену?

— В вечернюю, — буркнул он.

— Значит, успеете за продуктами сходить.

Отец хотел возразить, но я уже убрал кошелёк, оставив им деньги.

— Потом все споры, потом. Мне в институт надо — сегодня оборудование снимать собрались, а его отдавать нельзя. Так что вернусь — поговорим.

Мама растерянно хлопала ресницами, косясь на тарелку с кашей.

— Ты бы поел хоть, Саша…

— Ничего, спасибо, не помру. Хлеба вот с собой заверни, по дороге перекушу. И ещё, — я повернулся к отцу. — Соберите сумку на случай тревоги. Документы, деньги, вода, сухари, что-то тёплое для Лизы. Чтобы не искать ночью.

— Саша, ты уже совсем разошёлся, — хмуро сказал отец. — Ночью повыло и что? Побудили людей, нервы потрепали, потом отбой дали. Немец до Ленинграда не долетит.

— Пусть не долетит. Тогда сумка просто постоит у двери.

— У двери у нас теперь склад будет? — недовольно буркнул он.

— Лучше склад у двери, чем беготня по квартире под сирену.

Мама, отец, Лиза — семья, которой у меня в прежней жизни уже не было. И довоенный клан Шереметьевых, от которого до моего времени дожил один я. Большинство сгинет здесь же, в Ленинграде, в блокаду. Если я ничего не сделаю, они тоже станут частью этой зимней статистики.

Танков у меня не было, дивизий тоже. Немецкие удары я не остановлю, даже если стану трубить о них на каждом углу. Зато у меня было другое оружие — знание того, что в Ленинграде начнут делать слишком поздно.

Я молекулярный биолог, но и в классической микробиологии тоже не чужой человек. Дрожжи, гидролизаты, стерильные среды, спирт — всё это сейчас звучало почти смешно на фоне фронта, самолётов и танков. Но зимой смешного уже не будет. Зимой за лишний источник белка, витаминов и стерильного материала будут цепляться зубами.