Я кивнул.

«Вместе с тем дальнейшее расширение производства требует привлечения ряда предприятий пищевой и гидролизной промышленности города…» — легло на бумагу.

— Отлично, — Шарков хлопнул меня по плечу. — Схватываете самую суть, Александр Сергеевич; ведь если мы напишем, что директора упираются, Ленгорисполком должен будет выяснить, почему они упираются, кто именно упирается, были ли у них основания упираться и почему наш институт вообще распоряжается чужими предприятиями. Если же в бумаге будет говориться, что требуется всего лишь привлечение предприятий, Ленгорисполкому достаточно будет эти предприятия привлечь.

Как вы хотите закончить, Саша?

— Надо, чтобы исполком обязал бы заводы —

— М-м, по сути, да, но форму я б использовал другую. Вы позволите?..

И Шарков, взяв у меня перо, приписал внизу свой абзац:

«В связи с изложенным, а также в свете постановления областного комитета партии за номером… — он глянул в обкомовскую бумагу, — представляется целесообразным рассмотреть вопрос об организации производства пищевых дрожжей на существующем оборудовании предприятий города по временным технологическим регламентам военного времени…»

Я оценил.

Ленгорисполкому предлагается принять целесообразное решение об организации производства продукции, необходимость которой уже признана партийными органами. Документ, формально отдававший всё Шорникову, теперь начинал работать на нас.

— Но нам всё-таки нужно, чтобы они дали предприятиям прямое указание, — заметил я. — Нужен вывод.

— Разумеется; только мы сделаем не вывод — это компенетция соответствующих инстанций, — он усмехнулся, совершенно по-мальчишески, — а просто вставим второй пункт. Ваше предложение, Саша?

— Гм, — сказал я. — Думаю, что для начала Ленгорисполком должен согласиться с тем, что наше предложение целесообразно. После чего ему останется только выбрать способ осуществления уже признанного целесообразным мероприятия.

— Браво! — Шарков даже в ладоши хлопнул. — Саша, вас надо в замдиректора двигать по административной части.

— Боже упаси, Василий Иванович!..

— Согласен. Боже, упаси. Значит, пишем так…

И мы написали.

Подхватывая мысли и обороты друг у друга, закачивая другим начатую фразу — словно соавторы, давным-давно выучившиеся идеально работать в унисон.

Через двадцать минут перед нами лежал документ без единого слова о том, что Шорников едва не похоронил всю нашу работу; не делалось ни намёка, что директора предприятий не желали связываться с посторонней инициативой; нигде не упоминалось, что город теряет драгоценное время.

Более того, прочитав докладную трижды, я обнаружил, что мы вообще ничего ни у кого не требовали и даже не просили.

Мы лишь сообщали о достигнутых результатах, обращали внимание на возможность использования существующих производственных мощностей, указывали на отсутствие необходимости в капитальном строительстве и дополнительных фондах дефицитных материалов, отмечали перспективность привлечения отходов в качестве сырья и считали целесообразным проведение в кратчайшие сроки расширенных производственных работ на предприятиях города.

И почему-то из всего этого совершенно недвусмысленно следовало, что Ленгорисполком должен немедленно дать нам несколько заводов.

Докладная наша уже на следующий же день ушла наверх; и, само собой, никто не собирался сидеть, сложа руки, ожидая, когда поступит ответ.

Всё это время наша дрожжевая кухня работала почти круглые сутки. Работала, прямо скажу, неустойчиво, с частыми остановками; насос уже дважды забивался, подачу сусла приходилось регулировать едва ли не вручную, пена то исчезала совсем, то вдруг лезла через край, а Ступин уже третий день обещал выбросить к чёртовой матери сепаратор вместе с тем, кто его придумал.

Но она работала; а мы упорно и упрямо «устраняли замеченные недостатки». Постепенно увеличивали объём, подбирали режимы, учились поддерживать культуру в состоянии активного роста, отбирать часть жидкости и заменять её свежим суслом. До настоящего непрерывного процесса было ещё далеко, но и возвращаться после каждого цикла к самому началу нам больше не требовалось.

В тот день мы прогнали через установку почти кубометр культуральной жидкости; стоя возле сепаратора, я смотрел, как из выпускного патрубка медленно ползёт густая серовато-бежевая кашица.

Приёмник был почти полон. Двадцать семь килограммов сырой дрожжевой массы.

Я глядел на них, словно герой Джека Лондона, у которого в промывном лотке ослепительно сверкнул золотой самородок.

Да, это уже не колония на чашке, не мутная жидкость в колбе — это рос мой штамм, первый и единственный, уцелевший на «блокадном» гидролизате.

И главное — это уже была еда. Пока невкусная, сырая, требующая обработки, пока всего двадцать семь килограммов на огромный Ленинград, но всё-таки еда. Белок, который через несколько месяцев станет для города дороже золота.

Я слишком хорошо знал, что ждёт Ленинград зимой. И потому смотрел на серовато-бежевую массу в приёмнике совсем иначе.

Мало, ничтожно мало. Но месяц назад не было и этого.

Сам штамм, кстати, помогал нам «варить» сусло куда быстрее, чем «полагалось». А быстрые варки — больше сусла — больше культуральной жидкости — больше дрожжей.

У меня ещё росли колонии после облучения ультрафиолетом, но там предстояло ещё много работы — отбор штаммов, сравнение, выбор лучшего; лучшее, впрочем, зачастую враг хорошего, и пока что мы вовсю растили то, что у нас было.

— Ну что, Александр Сергеевич, довольны?

Я обернулся — Шарков стоял у двери, скрестив руки на груди.

— Василий Иванович, ещё месяц назад у нас вообще ничего не было.

— Знаю, знаю, — он улыбнулся, но улыбка вышла невесёлой. Я понимал, почему — немцы были всё ближе и ближе, и не знал об этот поистине только слепоглухонемой.

— Двадцать семь кило, неплохо, — продолжал он, взглянув на весы. — Теперь давайте всё по порядку, Александр Сергеевич. Определите влажность, содержание белка, золу[1] тоже посмотрите.

— Всё сделаем, Василий Иванович.

— А заодно, Александр Сергеевич, подготовьте образцы для санитарной комиссии.

Я кивнул. Да, конечно — несмотря на войну, между результатами наших анализов и тарелкой гражданина Советского Союза существовало множество различных учреждений и должностных лиц.

Несколько месяцев спустя станет не до подобных формальностей, но пока…

— Общение с оными инстанциями я беру на себя, — сказал Шарков. — Как вы рассчитываете хранить ваш продукт?

— Часть будем высушивать, часть сразу в дело пойдёт. Возможно, добавим ещё промывку чистой водой, потом отожмём на фильтр-прессе; получится дрожжевая паста или брикеты. Их можно будет сразу на переработку, а сухой порошок — на хранение. Его и перевозить проще.

— Воду лучше всего отжимать в самом начале, вы не согласны?

— Согласен, Василий Иванович. Сепараторов потребуется больше, и нужны более производительные.

Эх, мне бы сейчас дюжину «Бекманов»…

Я тут же мысленно выругался. Каких ещё «Бекманов»? Мы собирались производить дрожжи тоннами, а я по старой лабораторной привычке продолжал порой вспоминать роторы да центрифужные стаканы.

Нет. Нам нужны были промышленные сепараторы непрерывного действия; они должны иметься на молокозаводах.

Конечно, молочный сепаратор не идеален для дрожжевой суспензии; производительность, режимы, конструкция — всё другое, но принцип тот же. А самое главное — они уже существовали; то есть их не требовалось конструировать, заказывать и изготавливать.

— Сепараторы и прессовка, да, — кивнул Шарков. — А где сушить станете, вы уже решили?

— Пока в сушильных шкафах, Василий Иванович. Свободных хватает; я уже смотрел, сколько туда войдёт. Для наших нынешних объёмов вполне достаточно. Но если производство пойдёт, там даже в самом начале будут уже сотни килограммов. Придётся ставить сушилку непрерывного действия, что-нибудь вроде хлебопекарной печи. В отличие от пекарских дрожжей, пищевые нам не требовалось сохранять живыми, то есть можно использовать высокие температуры. Длинная камера, через неё медленно движется конвейер, только вместо хлеба пускаем противни с тонким слоем отжатой дрожжевой массы.