— Печь сами станете делать, Александр Сергеевич?

— Зачем? Готовую найдём и ничего сами делать не станем. Ни в коем случае, обком ведь запретил.

Шарков усмехнулся, в притворном ужасе закатывая глаза.

— Страшный вы человек, товарищ Шереметьев.

— Время такое, — откликнулся я.

— Вы, наверное, и о том, что с дрожжами дальше делать, придумали?

— Это уже не совсем наша работа. Передадим пищевикам, товарищу Гороховой, головастая девушка.

— Прямо в таком виде?

Я покосился на приёмник.

— Вы когда-нибудь пробовали есть сырые дрожжи, Василий Иванович?

— Приходилось. Воспоминания не из лучших. Вкусовые качества к достоинствам дрожжей, увы, не относятся. Ну, а ваше мнение? Мнение специалиста?

— Мнение специалиста — гадость редкостная. Поэтому распространять их в таком виде категорически нельзя. Пусть технологи пищевых предприятий определяют, куда, в каком виде и сколько можно добавить, чтобы готовый продукт оставался съедобным.

— Всего лишь «съедобным»?

— Василий Иванович, я наши дрожжи попробовал, и теперь слово «вкусным» употреблять не решаюсь.

Тот покивал, явно что-то прикидывая.

— Значит, двадцать семь кило сырой массы, из них белка, если мне не изменяет память…

— Около трёх килограмм, — подсказал я.

— Около трёх, — повторил Василий Иванович. — Александр, дорогой, нам надо увеличивать масштабы. Три кило белка — это немного.

Он был прав — три кило белка на два с половиной миллиона человек в Ленинграде это совсем немного. Но — месяц назад у нас вообще ничего не было; за эти недели мы проделали огромный путь.

Теперь оставался сущий пустяк — увеличить производство примерно в сто тысяч раз.

В тот же вечер я отправился к Инне.

Жила она неподалёку от артели, в одном из старых домов между Левашовским и проспектом Красных Зорь.

Дом оказался огромным, пятиэтажным, с двумя проходными дворами; я миновал первый, свернул под вторую арку и оказался в настоящем каменном колодце, куда солнечный свет почти не проникал даже июльским вечером.

Нашёл нужную лестницу, поднялся на третий этаж.

Косяки старой филёнчатой двери украшала целая россыпь звонков, под ними — криво-косо приляпанные бумажки с фамилиями жильцов. Инниной среди них не нашлось, и я нажал первую попавшуюся кнопку.

Дверь отворилась; на пороге возник этакий мужичок-боровичок лет сорока пяти, в майке и широких штанах с подтяжками.

— Вам кого? — он с вызовом оглядел меня с головы до ног. От него слегка попахивало.

— Инну Николаевну.

— А ты кто такой будешь? И мне чего трезвонишь?

— Её звонка тут нет.

Я объяснял спокойно и холодно, и мужичка это, похоже, только бесило.

— Хахельник, что ли?

— А вы почему интересуетесь? — осведомился я. — Вы ей кто? Муж? Сват? Брат? Скажите лучше просто, она дома?

— Дома твоя Инна, — фыркнул мужичок. — Куды ж ей деваться?

Я ничего не ответил, молча смотрел на него. Мужичок чуть подался назад, но дорогу не освободил.

— Только ты ей скажи, — продолжал он, — чтобы мальчишка её по коридору тут не носился. Люди вокруг живут, понимать надо!..

Из глубин квартиры меж тем доносилась настоящая какофония — кто-то визгливо с кем-то ругался, доносился лязг посуды, удары молотка.

— То-то я смотрю, у вас тут тишина, как в санатории, — усмехнулся я. — Пройти дайте.

— А ты кто вообще такой? — подбоченился боровичок. — Куды «проходить» собрался? Кажи документ!

Я молча извлёк из кармана удостоверение, раскрыл. А «книжечка» у нас, надо сказать, была очень внушительная, толстая обложка, золотое тиснение. Не знаю уж, кто и как пробил институту эту роскошь, однако она подействовала.

Мужичок несколько скукожился, отступил на пару шагов.

— Так, значит, вам мальчик мешает? — спокойно сказал я.

Молодой Шереметьев не выглядел силачом, но был высок и жилист, да и боксом раньше занимался.

Мужичок несколько секунд таращился на меня, потом облизнул губы и выдал:

— Носится.

— Когда? Сейчас? Когда именно носится?

— Да постоянно! — плаксиво загундел боровичок. — Сегодня вот —

— Сегодня Корнея вообще дома нет, — Инна тенью возникла у него за спиной — очень прямая, губы плотно сжаты, брови нахмурены.

Мужичок обернулся.

— Тебя не спрашивают, — попытался он «быкануть», как сказали бы в моё бывшее время.

— Повежливее, гражданин, — сказал я. — Так когда Корней вам мешал?

— Да пошёл ты… — мужичок махнул рукой и двинулся прочь по коридору; проходя мимо Инны, вдруг прошипел ей в лицо грязное ругательство.

Наверное, делать этого было не нужно, но что-то у меня внутри лопнуло.

Знавал я таких, по прошлой жизни знавал; не было у них ни особой силы, ни какого-то умения, а были только наглость с нахрапом, да ещё уверенность, что никто с ними связываться не станет.

Ну, а я — стал.

— Извинитесь, — сказал я, одним движением разворачивая боровичка к себе. — Очень, очень некультурно выражаетесь, гражданин.

Стоял я вполоборота, слегка пружиня; и, как учили, намечал на всякий случай точку удара.

До драки доводить совершенно не хотелось, однако и отпускать его после сказанного я не собирался.

Михаил Петрович несколько секунд смотрел на меня.

— А не то что?

— А вы попробуйте не извиниться и узнаете.

Мужичок облизнул губы. Вся его недавняя наглость держалась уже с явным трудом. Видать, всё накопившееся за последние дни разом прорвалось и во взгляд, и в голос, так, что мужичок даже присел.

— Михаил Петрович, — спокойно сказала Инна, — вы дверь забыли запереть.

Означенный Петрович втянул голову в плечи, шмыгнул мимо меня ко входной двери, аккуратно, не хлопнув, закрыл.

— И…извините…

— Извините, Инна Николаевна, — поправил я.

Боровичок повторил, глядя на меня с явным испугом.

— Так-то лучше, Михаил Петрович, — сказал я спокойно.

Тот ничего не ответил, ссутулился и как-то бочком, бочком, проскользнул мимо нас в глубину бесконечного коридора.

— Добрый вечер, — сказал я Инне; она улыбнулась.

— Добрый вечер, Саша.

— Весёлый у вас тут народ, как я погляжу.

— Он не злой, Петрович-то наш, — Инна вздохнула. — Просто пьёт иногда, а потом ему плохо.

— А когда не пьёт? Тогда ему лучше?

— Тогда он спит; но что ж мы тут стоим? Заходи, Саша.

Только тут я заметил, что на Инне — приталенное светлое платье с короткими рукавами, волосы аккуратно уложены. Ни косынки, ни уродливого серого халата, ни усталости на лице.

Коммунальная квартира оказалась огромной — длинный полутёмный коридор, двери по обе стороны, высокие потолки. Где-то плакал ребёнок, на кухне звенела посуда, откуда-то доносилось радио. Под самым потолком тянулись провода, на стенах висели электрические счётчики.

Комната её оказалась маленькой, метров двенадцать, не больше; единственное окно выходило во двор-колодец, и потому даже сейчас здесь царил полумрак.

Но всё вокруг сияло чистотой — узкая кровать под светлым покрывалом, комод, небольшой шкаф, высокое старое зеркало в резной раме, два венских стула и стол

Стол был овальный, тяжёлый, красного дерева, невесть откуда тут взявшийся.

— Это тётин, — Инна заметила мой взгляд.

— Красивый какой. Она его тебе отдала?

— Нет. Он всегда здесь стоял, — Инна чуть заметно улыбнулась.

И тут я наконец понял — высокие потолки с лепниной, старый паркет, широкая дверь с причудливым узором.

— Это была ваша квартира? Вся?..

Инна помолчала, опустила голову.

— Была когда-то, тётиных родителей. А потом уплотнили.

Она произнесла это совершенно спокойно, без малейшего раздражения или даже недовольства.

— Тётя здесь родилась; её комната дальше, напротив и на улицу выходит.

— Она тоже всегда там жила?

— Нет, — улыбнулась Инна, — там была гостиная. Но что мы всё про квартиру да про квартиру!.. Словно управдом явился. Садись, Саша, садись!..