— Именно, Александр Сергеевич. Мне кажется, я уже неплохо вас изучил, — он улыбнулся, и я невольно улыбнулся в ответ.

— Опасаетесь совершенно справедливо, Василий Иванович.

Шарков тяжело вздохнул.

— Вот это-то меня и тревожит. Очень сильно подозреваю, что вы такого шанса не упустите.

— Не упущу, — честно сказал я.

Шарков медленно кивнул; кажется, именно такого ответа он и ожидал.

— Тогда позвольте задать ещё один вопрос — что именно вы собираетесь говорить?

Что именно я собираюсь говорить… Горький и страшный список этот сложился у меня в голове уже давно, наверное, ещё утром двадцать третьего июня.

— Прежде всего — о запасах продовольствия, ведь именно этому посвящено заседание. Скажу, что всё, ещё могущее быть вывезенным со складов, нужно вывозить. Всё, что ещё можно завезти в город — завозить, завозить сейчас, пока ещё работают железные дороги.

Он не перебивал, глядел на меня глубокими своими глазами и молчал.

— Дальше — Бадаевские склады, их необходимо рассредоточить. Да, там не так много запасов, но всё равно — уж больно цель удобная.

— Какая цель? Для кого? — поднял бровь Шарков.

— Василий Иванович, если бы вы или я командовали немецкой авиацией, разве вы бы не стали их бомбить?..

Он не ответил, продолжал смотреть, и только пальцы нервно подрагивали.

— Там большое количество продовольствия, местоположение прекрасно известно, цель площадная, огромная, попасть нетрудно. Маскировки никакой, не знаю, есть ли прикрытие. Один удачный налёт, одна удачная бомба, и… и последствия окажутся тяжёлыми, ощущаться будут месяцами.

— Это всё?

— Нет, это только первое, второе — коммерческие магазины, их надо закрывать, и закрывать немедленно.

Вот тут Василий Иванович и впрямь удивился.

— Почему? Что с ними не так?

— Они сейчас выполняют совсем не ту задачу, что станет главной через месяц.

— А именно?

— Я понимаю, что сегодня через коммерческую торговлю у населения изымают деньги; но месяц деньги перестанут иметь значение, значение будут иметь только продукты. Деньги есть невозможно.

Он внимательно слушал.

— Если уж мы вводим карточную систему, то, ясное дело, запасов стало недостаточно; и тогда расходовать стратегические ресурсы на коммерческую торговлю — ошибка.

— Не всё так просто, — покачал головой Шарков. — Деньги тоже нужны, бюджет надо пополнять…

— Прежде всего, первее денег, Родине нужны будут живые люди.

Мы оба замолчали, Шарков вроде и не спорил, но и явно не соглашался.

— Хорошо, — наконец произнёс он. — Что ещё?

— Торф. Мы о нём говорили раньше.

— Да, говорили, — кивнул он. — Торфа у нас хватает, и Синявино, и Ириновка… Вот только заседание-то по продовольствию, верно?

— Верно. Но хлеб без топлива не испечёшь, Василий Иванович, и дрожжи наши не нарастишь тоже.

— То есть вы считаете, что наступят перебои с углём?

— И с углём, и с мазутом, и с бензином — со всем. В изобилии у нас только дрова да торф. Так что, пока железная дорога работает, торф нужно вывозить тысячами тонн, всем, чем только можно — вагонами, баржами, платформами, хоть телегами.

— И складировать в городе, я правильно понял?

— Да. Складировать в городе, где угодно, вплоть до пустырей под открытым небом.

Шарков невольно усмехнулся.

— Представляю себе выражение лица товарища Попкова, если молодой лаборант предложит завалить торфом половину Ленинграда.

— Пусть лучше Ленинград будет завален торфом, чем останется без электричества.

Улыбка исчезла так же быстро, как появилась — он понял, что я совершенно серьёзен.

— Торфа мало, — заметил Василий Иванович, — надо ещё, чтобы были подготовлены котлы, а это не так просто.

— Не так просто, но возможно, — возразил я. — Только надо вовремя начать. Чтобы не остаться вообще без…

Без электричества, с замерзающим городом, с параличом почти всей жизни…

— Трубопровод, торф… это всё-таки запасы на чёрный день. Переориентировать такие мощности исключительно, чтобы парировать ещё только возможные и далеко не столь вероятные беды…

Сознание Шаркова упрямо сопротивлялось реальности; трудно было его в этом винить.

— Василий Иванович, когда идёт война, и враг всё ближе, нельзя вычеркивать «вероятности» просто потому, что нам не хочется их признавать…

Мы помолчали, Шарков задумчиво глядел на карту и лицо его становилось всё мрачнее.

— Вы предрекаете городу чудовищные бедствия, — медленно сказал Василий Иванович. — Потому что осуществиться всё это может только в одном случае… — голос его упал до шёпота, — если немцы прорвутся глубоко на восток и…

Он осёкся. Наверное, это до сих пор было слишком больно.

— Именно на этот случай, Василий Иванович. И ещё нам нужен подводный трубопровод через Ладогу.

— Через Ладогу? — удивился Шарков. — Да, бесспорно, технически это вполне возможно, но… зачем? Ведь куда проще… — и тут он осёкся, шагнул к висевшей на стене карте Ленобласти.

— Через Ладогу… — повторил он севшим голосом. — Но, Александр Сергеевич… это имеет смысл только в том случае, если… если…

Ему было неимоверно трудно произнести эти слова.

— Если фашисты прорвутся к озеру, — негромко подсказал я. — Если это случится… топливо в город всё равно должно поступать.

Шарков медленно покачал головой.

— Александр…

Он впервые за весь разговор назвал меня просто по имени.

— Откуда у вас всё это? Откуда эти… жуткие предсказания?..

— Это не предсказания, Василий Иванович, это… это… — я искал слово, — это инженерное мышление. Я пытаюсь… понять, что будет. Ведь как действовали немцы в той же Европе? Крупные города они обходили, в уличные бои не ввязывались, старались окружить…

Было это не совсем так, но в данном случае — неважно; я доказывал совсем другое.

— Представьте себе худшее, Василий Иванович, что немцам удалось… прорваться и дальше на восток. Представьте, что они подошли к городу. Штурмовать Ленинград в лоб — кровью они умоются, и знают это, за каждый дом врукопашную драться — не про них, гадов. А вот окружить, отрезать — это они умеют и любят. А как это проще всего сделать? — я тоже подошёл к карте. — Выйти к Ладоге вот здесь, у Шлиссельбурга. Удобно — с одной стороны Нева, с другой Волхов. Отличные рубежи обороны. Встать там — и ждать, пока Ленинград… — я не договорил, потому что Шарков вдруг схватил меня за руку.

— Молчите, Саша!.. Ради всего святого, молчите!..

— Почему, Василий Иванович?..

Он прикрыл глаза, устало, почти безнадёжно — но именно что «почти».

— Потому что я тоже об этом думаю, — негромко проговорил он. — Потому что хороший инженер — вы правы — должен думать о критических состояниях системы и как их не допустить, а если худшее случилось — как не дать им развиться в катастрофу. И вы, как я понял, именно катастрофу и пытаетесь предотвратить.

Я молча кивнул. Слова здесь были не нужны.

— Значит, так, — помолчав, проговорил Шарков уже деловым, сильным голосом. — Эмоции в сторону, перед нами дело. Завтра, послезавтра, через месяц — вы можете оказаться правы. Молюсь, чтобы не оказались, но… на Бога надейся, а сам не плошай. Поэтому один совет — если вы выложите всё это сразу… вас никто не станет слушать. Нет, не потому что это всё ошибочно. А потому, что ни один руководитель не любит человека, который за час пытается решать вопросы всех наркоматов сразу. Какими бы ни были наши власти предержащие, они такие, как есть. Поэтому, Александр Сергеевич… завтра не пытайтесь убедить Попкова. Не вещайте тоном Кассандры — вы знаете, кто это такая?..

— Дочь троянского царя Приама и Гекубы, его второй жены. Предсказательница, получившая от Аполлона дар прорицания, но отказавшая ему в… в любви, отчего тот разгневался и сделал так, что предсказаниям её никто никогда не верил.

— О! — Шарков поднял брови. — Вижу, читали?..

— Читал.

— Прекрасно. Так вот, не надо на Попкова давить, не надо —