Люди, конечно, не могли этого знать — да и как бы они могли?

Для них война по-прежнему оставалась войной, что гремела где-то далеко. И, если у человека есть деньги, почему он не может купить кусок масла?

Логика была безупречной и потому особенно страшной.

— … вместе с тем ещё встречаются отдельные недостатки…

Попков разом поднял голову.

— Какие именно? Докладывайте точнее.

Докладчик заглянул в бумаги.

— Отмечены случаи несвоевременного подвоза товаров…

— Причины выяснены?

— Не выполнялись заявки по подаче автотранспорта…

— Кем именно? Фамилия.

Докладчик замялся.

Попков повторил, но уже жёстче:

— Кто отвечает?

Докладчик как-то не слишком уверенно назвал ответственного.

Попков что-то быстро записал карандашом.

— Дальше.

Доклад продолжился, и я поймал себя на том, что всё сильнее сочувствую выступавшему — он не пытался ничего скрывать, не приукрашивал, не оправдывался, он действительно делал своё дело и делал его, насколько я мог понять, хорошо.

Беда заключалась совсем в другом — он отвечал за торговлю, начальник Ленгортранса — за машины; директор «Треста складских помещений» — за, соответственно, склады.

Каждый честно работал на своём участке — и никто не смотрел на город как на целое.

…Потом докладывал начальник хлебопекарного треста. Следом попросил слова кто-то от Ленгортранса, «позвольте ответить на прозвучавшую тут критику…»

За ним — ещё кто-то из складского хозяйства.

Потом речь зашла о холодильниках, о снабжении предприятий общественного питания, потом о таре, о железнодорожных перевозках и так далее.

Постепенно отдельные доклады начали сливаться для меня в один непрерывный поток цифр, процентов, заявок, вагонов, автомобилей, тонн, кубометров и неизменных обещаний «устранить выявленные недостатки в кратчайший срок».

И что самое главное — никто не лукавил.

Если докладчик говорил, что ему не хватает двадцати машин, значит, действительно не хватало двадцати машин, а не пятнадцати и не тридцати.

Если жаловался на отсутствие тары — значит, её действительно не было.

Если просил ускорить согласование — то вовсе не потому, что пытался прикрыть собственную нерасторопность.

Люди честно описывали те препятствия, с которыми сталкивались каждый день.

Попков вёл заседание жёстко и требовательно. Обрывал пустые разглагольствования, добивался конкретных сроков, ответственных за выполнение, всё это очень деловито и без лищних слов.

Да, я видел того Петра Сергеевича Попкова, что всего через несколько месяцев будет спасать город от голодной смерти. И спасёт — но не всех, далеко не всех…

И всё-таки меня не отпускало ощущение какой-то странной незавершённости —никто не спорил о том, что делать сегодня, спорили лишь о том, кто именно должен это сделать.

А завтра при этом существовало словно бы само по себе.

Никто не произнёс слов «если фронт подойдёт к Ленинграду».

Никто не спрашивал, сколько дней город сможет прожить без подвоза продовольствия; никто не интересовался, не следует ли уже сейчас начать рассредоточение запасов — но не потому, что люди эти были недальновидны или неумны, просто сама постановка таких вопросов пока казалась невероятной.

Война существовала — но словно где-то отдельно.

Она уже влияла на количество вагонов, на перебои с поставками, на нехватку рабочих рук — однако всё ещё не воспринималась как сила, способная в один день изменить весь уклад жизни огромного города.

Я посмотрел через стол — Шорников сидел во втором ряду, вполоборота ко мне; перед ним лежала толстая папка с аккуратно разложенными закладками. Он почти не поднимал головы, время от времени делая короткие пометки остро заточенным карандашом. Один раз что-то тихо сказал сидевшему рядом человеку с генеральскими петлицами, тот кивнул, и оба снова уткнулись в бумаги.

Я перевёл взгляд на Василия Ивановича.

Он сидел неподвижно, положив ладони на нашу потёртую папку. Не делал записей, не оглядывался по сторонам. Только один раз, словно почувствовав мой взгляд, едва заметно кивнул.

Ждать оставалось недолго.

Закончился очередной доклад, закончились и вопросы к нему; Попков заглянул в лежавший перед ним листок.

— Принимается к сведению. Следующий.

Секретарь поднялся.

— Вопрос… о производстве пищевых дрожжей из древесного сырья. Докладчик — товарищ Шорников, Лесотехническая Академия.

Я заметил, как Шарков едва заметно выпрямился.

В зале, однако, почти ничего не изменилось — кто-то перелистывал записи, кто-то тихо переговаривался с соседом; военный в первом ряду снял очки и устало потёр переносицу.

После разговоров о десятках тысяч тонн муки, сотнях вагонов и миллионных оборотах торговли какие-то дрожжи казались вопросом совершенно незначительным; непонятно было даже, зачем их сюда вынесли.

Шорников поднялся без спешки, поправил лежавшие перед ним бумаги; он хорошо подготовился, это чувствовалось сразу — никакой импровизации, каждый лист на своём месте, каждая цифра заранее отмечена.

Он дождался полной тишины.

— Товарищи… — голос его звучал спокойно и уверенно.

— В соответствии с постановлением бюро Ленинградского областного комитета ВКП(б) работы по организации производства пищевых дрожжей из древесного сырья сосредоточены под единым научно-техническим руководством кафедры гидролизных производств Ленинградской лесотехнической академии…

Я искоса взглянул на Шаркова — никакой реакции, словно именно этого он и ожидал.

— В настоящее время получены материалы, подтверждающие принципиальную возможность производства пищевых дрожжей на гидролизатах древесины, — продолжал Шорников. — Лабораторные исследования завершены. Производится проектирование опытной установки с использованием самого передового промышленного оборудования…

Я невольно отметил про себя каждое слово — «получены материалы»; не «мы получили», не «нами разработано», и даже не «в нашей Академии».

Очень аккуратная, юридически безупречная формулировка.

И вместе с тем…

Все эти «полученные материалы» ещё неделю назад стояли в нашем цехе в виде бочек, кое-как сваренных труб, подтекающих фланцев и ведёр, которыми мы вручную переливали гидролизат.

Шорников не лгал — но и всей правды не говорил тоже.

— … по завершению опытных работ предполагается разработка типового проекта установок малой и средней мощности с последующим внедрением их на предприятиях города…

Вот оно — наконец прозвучало главное: «по завершению опытных работ».

Шорников повторял своё — сначала довести технологию до совершенства, потом внедрять, мы же уже несколько недель жили по иному принципу, «запускать сейчас, исправлять по дороге».

И именно из-за этих нескольких слов через несколько минут и должен был начаться весь сыр-бор.

Шорников перевернул страницу.

— При разработке установки особое внимание уделяется вопросам санитарной безопасности, устойчивости процесса и возможности использования стандартного оборудования, имеющегося на предприятиях города…

Он говорил без нажима, не повышал голоса, не пытался произвести впечатление — и вообще не смотрел в нашу сторону.

— Предварительные расчёты показывают, что после завершения опытных работ производство пищевых дрожжей может быть организовано на ряде предприятий Ленинграда без строительства специальных заводов, с использованием существующей производственной базы…

Несколько человек в первом ряду подняли головы — им это было уже интересно.

Шорников прекрасно понимал свою аудиторию.

— Следует особо отметить, что пищевые дрожжи представляют собой высококонцентрированный белковый продукт с высоким содержанием витаминов группы B. После высушивания они хорошо переносят длительное складирование и перевозку, не требуют специальных условий хранения и могут использоваться как самостоятельная пищевая добавка, так и при изготовлении первых или вторых блюд. Это позволяет рассматривать их как перспективный резерв для снабжения Красной Армии, госпиталей и предприятий общественного питания…