Нина сжала ремень сумки и несколько шагов прошла молча.

— Ром, почему ты мне днем ничего не сказал? — тихо спросила она. — Ты хоть понимаешь, насколько это важно?

— По телефону? Ты бы решила, что я жалуюсь. Вообще, я и сейчас не знаю, правильно ли сделал, что сказал. Просто, мне кажется, ты должна знать, что он делает у тебя за спиной.

— Влад на это способен, — зло сказала она. — Он даже сам не пришел… никогда сам не приходит. А про жениха тоже он рассказал, этот Кречетов?

Я покачал головой, подстраиваясь под неторопливо задумчивый шаг Нины.

— Про жениха он ничего не говорил. Только чтобы я к тебе не подходил. Но кто посылает охрану отгонять парней от чужой девушки? Я решил, что жених. Угадал?

— Угадал… — тихо сказала Нина. — Жених. Так наши родители решили, когда я родилась. Я в десять лет узнала, что уже кому-то обещана, и с тех пор мне про это говорят, как про погоду: вот вырастешь, вот выйдешь замуж. Как будто это уже случилось и осталось только дождаться.

Дикость какая-то. Я вспомнил про ту девочку Трубецких и то, как роль Воронцова прочили мне самому.

— А ты его хоть знаешь? Или только по семейным праздникам?

— Знаю. Лучше бы не знала, — с отвращением буркнула она. — Владу двадцать пять, он взрослый человек. И вслух рассуждает, как меня перевоспитает. Говорит, что теннис — это до свадьбы, а потом он мне объяснит, чем должна заниматься жена Воронцова. Прямо при мне это говорит, Ром, только в третьем лице, как будто меня рядом нет. И посмеивается. Понимаешь?

— И ты это терпишь? — брякнул я и тут же прикусил язык, побоявшись обидеть. Но Нина, кажется, не обратила внимания, занятая своими мыслями.

— Один раз не стала. Летом на семейном обеде встала и ушла из-за стола, так он еще и обиделся. А сам с другими девушками ходит и даже не прячется.

— И родители твои об этом знают?

— Родители считают, что он перебесится, — горько усмехнулась она. — Все так живут, а я капризничаю. Я им сто раз говорила, что терпеть его не могу. Мама отвечает, что терпеть никого не надо, надо просто выйти замуж, а там слюбится.

Ее мать я еще ни разу не видел, но эта фраза мне уже не понравилась. Я слушал и злился, но не на Нину. На парня, которому подарили девушку в день ее рождения и который с тех пор считал ее своей вещью. Перевоспитает он ее. Нину, которая при мне отказала барону Корфу в танце и терпеть не может, когда за нее решают. Посмотрел бы я на это перевоспитание. А спрашивать Нину он, судя по присланному громиле, не собирался вообще.

— А ты сама что решила, Нин? — спросил я.

— Что за Влада не пойду, я решила давно. — Нина пожала плечами. — А как это сделать, чтобы не переругаться со всей семьей, пока не знаю. Я химфак выбрала сама, корт — тоже, а тут за меня все решили заранее.

— Мне важно было услышать это от тебя. Как объясняться с семьей, советовать не возьмусь, Нин, это твои родители. Но раз ты за него не собираешься, то и я от дружбы с тобой из-за его угроз не откажусь.

— Ну-ну, — хмуро отозвалась она. — Ну вот, услышал ты про моего жениха, Ром, дальше что? Доволен?

— Не очень. Я бы предпочел, чтобы жениха у тебя вообще не было.

Она посмотрела на меня искоса, но ничего не ответила. До проспекта мы дошли молча, только молчание было другое, не такое, как на аллее три недели назад. Тогда она держала дистанцию, а сейчас шла рядом.

— Ты на удивление спокойный для того, кому обещали сломать ноги, — вдруг заметила Нина.

— Честно говоря, не только ноги, — признался я. — Еще глаз натянуть кое-куда пригрозили. Но это я внешне спокойный, а внутри весь дрожу.

Она коротко засмеялась и сказала:

— Узнаю Гончарова, который мне понравился. Но… — подумав, она сказала: — Ром, я тот наш разговор не забыла. И про Киру тоже… Ты тогда не смог ответить, остались ли у тебя к ней чувства. Не думай, что раз я тебе про Влада рассказала, то все забыла и мы опять вместе.

— Я и не думаю. А про Киру отвечу сейчас, раз тогда не смог. Мы с ней созвонились и договорились, что остаемся друзьями. Больше тебе гадать не придется. А сегодня мы просто поужинаем вместе, как договорились. Как друзья.

Нина ничего не сказала, только кивнула, и я не понял, поверила она или просто приняла к сведению. У края тротуара стояло такси, и я поднял руку.

Ехали недолго, минут пятнадцать. Нина назвала водителю адрес, и я узнал место: комплекс, куда я провожал ее после вечера у Голицыных. Тогда она сказала, что мама наверняка смотрит в окно, и я послушно не стал провожать ее до подъезда.

Сейчас Нина молчала почти всю дорогу, а когда такси свернуло к воротам, заговорила:

— Мама мне запретила с тобой общаться. Не вообще с парнями, а именно с тобой. После того вечера у Лизы.

— Я так и подумал, — ответил я. — Только не знал точно.

— Вот теперь знаешь. — Она расплатилась с водителем, прежде чем я успел достать деньги, и открыла дверь. Платить я собирался сам, но спорить с ней из-за денег при таксисте не стал. — Поэтому сейчас ты поднимешься со мной. Познакомишься с мамой и подождешь, пока я переоденусь.

В первое мгновение я застыл с открытым ртом, и мне понадобилось несколько секунд, чтобы собрать слова в кучу:

— Нин, ты меня сейчас ей назло хочешь в дом привести?

— Да, — не стала отпираться Нина. — И потому что мне хочется провести с тобой вечер, не утаивая от нее и не скрываясь. Одно другому не мешает.

Что ж, мне тоже хотелось познакомиться с ее матерью. Вряд ли та обрадуется, раз уже запретила дочери со мной общаться, но я собирался только поздороваться и подождать Нину, а не выяснять отношения у нее дома.

— Ладно, — согласился я. — Пойдем познакомимся.

Комплекс был обнесен высокой оградой. Рядом с воротами для машин стояла застекленная будка, а над воротами висела камера, повернутая на улицу, захватывая калитку и кусок тротуара перед ней. Дежурный охранник в будке разговаривал по телефону и, не прерывая разговора, кивнул Нине. Потом посмотрел на меня и замолчал, ожидая.

— Это со мной, — сказала Нина в окошко.

Охранник нажал кнопку, калитка щелкнула, и мы прошли во двор. Спрашивать мое имя и записывать меня он не стал. В прошлый раз такси въехало во двор, и эту будку я даже не разглядел, а теперь до самого подъезда чувствовал себя неуютно, ощущая спиной взгляд охранника.

Наверху Нина открыла дверь своим ключом. Мать уже стояла в прихожей. На вид ей не было и сорока: такие же собранные назад темные волосы, как у Нины, и такой же прямой взгляд. Она была в белоснежной блузке и юбке, видимо, только вернулась с работы или так и одевалась дома, а на вешалке за ее спиной висел белый халат в прозрачном чехле из химчистки.

— Мам, это мой друг Роман, — сказала Нина, проходя мимо нее в просторную светлую прихожую. — Роман Гончаров. Рома, это моя мама — Виолетта Павловна. Я переоденусь, и мы съездим поужинать.

— Здравствуйте, Роман. — Мать оглядела меня с ног до головы. — Я знаю, кто вы. Нина, как твое запястье? Не болит после тренировки?

— Не болит, мам, все нормально, — на ходу бросила Нина и ушла в комнату, не закрыв за собой дверь до конца. Внутри сразу стукнула дверца шкафа.

Я ответил на приветствие и остался стоять у порога прямо в куртке. Пройти мне не предложили и разуться не попросили. Хозяйка стояла в двух шагах, сложив руки на груди.

— Видела вас по телевизору, Роман, — сообщила она наконец. — На церемонии. Вы способный молодой человек, не спорю. Только это не имеет никакого отношения к моей дочери. Она, видите ли, и сама очень способная, так что каковы бы ни были ваши намерения, советую вам о них забыть.

— Виолетта Павловна, — спокойно заговорил я. — Мы с Ниной договорились поужинать. Как друзья. Потом я ее провожу до дома.

— Поужинать… Скажите, Роман, вы с Ниной только дружите? — сухо уточнила она.

— Да, — ответил я уверенно и не соврал: на данный момент мы с Ниной и правда только дружили.

— Вот и оставайтесь другом, Роман. У Нины после травмы режим, ей нельзя ночами по ресторанам сидеть. После тренировки ей нужно поесть и лечь спать, чтобы восстановиться, а утром она поедет на корт. — Мать чуть повысила голос, чтобы слышно было и в комнате. — Ужин у нее дома. А провожать ее есть кому.