— Слава, только я в девять уйду, — предупредил я по дороге. — У меня геометрия на завтра не доделана.

— Да мы сами не полуночники, — заверил он, — у Виталика в четверг коллоквиум. Часа два нам за глаза хватит.

— Слав, а вы вообще кто? — спросил я. — На дискотеке мы толком и не поговорили. Как команда называется, давно играете?

— «Лифт» мы называемся, — сказал Слава. — Потому что в главном здании без него никуда, и потому что он вечно не приходит. Играем второй год. В прошлом сезоне на вечере первокурсников показали приветствие, нам похлопали, и на этом сезон кончился: до университетской лиги нас не допустили, сказали, сыро. В этом году хотим дойти.

— А народу сколько?

— Девять человек с разных факультетов, но сегодня только трое. Виталик — капитан, я пишу, остальные играют, что напишу. Музыканта своего у нас никогда не было, поэтому мы и поем как попало.

В прошлой жизни КВН я смотрел только по телевизору, а там команды выходили под свет и фонограмму. Здесь была комната от клуба, узкая, со столом вдоль стены, стульями и тем самым расстроенным пианино с пылью на закрытой крышке. Рыжий конопатый Виталик сидел на столе и чертил ручкой на краю листа.

— Остальные в четверг будут, — сказал он вместо приветствия. — Сегодня втроем, а то при всех стыдно мычать. Ром, ты видел когда-нибудь, чем в КВН приветствие кончается?

— Песней вроде бы, — ответил я, удивившись, что помню такие мелочи. Впрочем, тут несложно было и догадаться. — Вся команда выходит и поет хором.

— Вот-вот, — сказал Виталик. — А у нас песни нет. Точнее, слова есть, а спеть не можем. Слав, показывай.

Слава достал из кармана листок с зачеркиваниями и протянул мне.

— Смотри, у нас команда университетская, значит, и песня про нас. Первокурсник в главном здании ищет столовую, а все посылают его наверх, потому что, где эта столовая, никто и сам не знает. В конце он ее находит и остается там жить. Мотив я взял старый, костровый, его все знают. — Он напел первую строчку, и я узнал ее.

— И что не получается?

— Она медленная, — вздохнул Слава. — Пока мы ее допоем, зал заснет. А по-другому она не поется.

Я пробежал текст глазами. Два куплета и короткий припев. Попробовал напеть начало быстрее, отбивая ногой шаги. Слова укладывались, и тянуть их уже не хотелось.

— Она у вас медленная, потому что вы ее поете медленно, — сказал я. — А первокурсник по лестницам бегает. Давайте под шаги.

Вернул листок Виталику, расчехлил гитару и заиграл тот же мотив вдвое быстрее, маршем. Виталик сначала не понял, потом слез со стола и запел, притопывая:

— Сказали мне: повыше, — поверил и пошел. До крыши я добрался, столовой не нашел!

Слава подхватил вторую строчку, сбился, засмеялся и подхватил снова. К припеву они уже шагали по комнате вдвоем, а я гнал темп все выше, пока Виталик не выкрикнул последнюю строчку и не рухнул на стул.

— Все, вот так и будем петь! — Он утер лоб. — Ром, а ты можешь в конце еще ускорить, чтобы мы к столовой уже бегом неслись?

— Могу. Только вы тогда сами не успеете спеть.

— А мы и не будем, — обрадовался Слава. — Последнюю строчку не споем, а прокричим: добежали, дыхания нет. — Он отобрал у Виталика листок и что-то в нем зачеркнул. — В четверг остальные придут, попробуем всей командой. Только, Ром, ты нам нужен живой, с гитарой, а не с записи. Под запись мы уже пробовали.

— В курсе, — усмехнулся я. — Вы мне на дискотеке жаловались.

Еще час мы гоняли песню с начала до конца, пока Слава не перестал сбиваться на второй строчке и не начал заикаться на третьей. А я пока что методом проб и ошибок запомнил, где им нужна пауза, чтобы вдохнуть и не посинеть. Без пяти девять я потянулся за чехлом, хотя уходить не хотелось.

— Пацаны, мне пора. Геометрию еще доделывать.

— Помню, — кивнул Слава. — В четверг после шести сможешь?

— Смогу. Только листок не потеряй, я слова еще не запомнил.

— Ты, главное, мотив не забудь, — сказал Виталик и проводил меня до двери, напевая его сам, по-прежнему маршем.

В лифте до двенадцатого я все еще отбивал такт ногой и вполголоса напевал припев.

В среду Кан ходил после занятий в борцовский зал, а когда вернулся, скинул куртку и с порога спросил:

— Ром, ты в воскресенье свободен?

— С утра свободен, — прикинул я. — А что случилось?

— Ничего не случилось, эстафета. Борцы сказали, спорткафедра в воскресенье устраивает эстафету для первого курса. Я нашу команду собираю. Побежишь с нами?

И тут я почувствовал, что надо мной кто-то жестко издевается. Отказать Кантемиру я не мог, ну ладно-ладно, не хотел, че бы не побегать для хорошего человека? Но куда это все впихивать⁈ У меня и занятия, и стенды, и дискотеки, КВН, опять же. А еще я староста, и у меня проблемы с девушками. Не в том смысле, что их нет, а в том смысле, что глаза разбегаются. И ни на что времени не хватает. Какой еще бег⁈ Какая на хрен эстафета? Куда ее втыкать?

Все эти вопросы пронеслись в голове, а вслух я просто спросил:

— А сколько человек надо?

— Завтра у физрука узнаю, — пожал плечами Кантемир. — Ты пока соглашайся, а то я за тебя уже пообещал. Ну вроде как мы ж все равно бегаем, так какая разница когда?

— Да это понятно, только ты больше так не делай. Не говори за меня никому и ничего, лады? И вообще, мне ты когда собирался сказать?

— Ну вот сейчас и говорю, — невозмутимо ответил он. — Завтра с утра на стадионе потренируемся палочку принимать.

— Вот этого я как раз не умею. Так что ты меня лучше первым поставь, тогда только отдавать придется.

— Сначала побегаем, потом решим, кого куда. Я хочу последним.

— Чтобы всех обогнать на последнем этапе?

— Попробую. А ты постарайся, чтобы мне не пришлось всех догонять.

Он улыбнулся, и я тоже. Черт побери, а ведь мне и самому хотелось поучаствовать. Не знаю, откуда это во мне, но точно не мое: азартность, соревновательность и кураж. Как будто юный Ромка никуда не делся, а просто растворился в моем сознании вместе со всем своим задором, максимализмом и наивностью, которые рано постаревшие взрослые назвали бы тупостью.

— Ладно, завтра потренируемся, — согласился я. — Только ты и за остальных не обещай, пусть сами решают.

— За остальных не обещал. Я с тобой по утрам бегаю, знаю, что ты можешь. — Он взял с моего стола линейку. — Ладонь назад, вот так. И не оборачивайся, а то оба собьемся.

Я отвел руку назад и не обернулся. Линейка ткнулась мне в спину, соскользнула и упала на пол.

— Вот поэтому завтра и будем тренироваться, — сказал Кан и полез за ней под кровать.

В шесть утра на аллее было еще темно, только фонари горели, рассеивая густой осенний мрак. Да и холодно уже стало, даже руки поначалу — пока не разогрелись — хотелось спрятать в карманы: все-таки осень. До стадиона мы, как всегда, бежали, и на первом же круге я понял, что Кан сегодня не разминается, а гонит. Ну да, ему же не терпелось.

На стадионе к моменту нашего появления уже тренировались двое ребят: один бежал по дальней дорожке, второй сидел на скамейке и переобувался. Тот, что сидел, поднял голову, узнал Кана и махнул рукой.

— Кантемир! Ты чего в такую рань?

— К эстафете готовимся, — ответил Кан и подошел к нему первым, представил меня: — Это Ромка, мой сосед. С ним и побежим.

— Здорово, Ром, — пожал мне руку парень. — Я Герман.

— Мы с ним в секции вместе, — добавил Кан уже для меня.

Герман был коренастый, с такими ушами-пельменями, по которым борца видно за километр. Его товарищ закончил круг, остановился рядом и присмотрелся ко мне.

— А я тебя знаю, Ром, — внезапно обрадовался он. — Это же ты в субботу на дискотеке пел «Районы-кварталы»! Под нее весь зал плясал, я тоже. Еще будешь петь?

Я невольно заулыбался. Приятно, черт возьми! В такую рань я и о песнях-то не думал, а тут меня узнали. Нет, ну Майклом Джексоном я себя, конечно, не почувствовал — крыша-то не до конца уехала, — но легкая звездность общажного масштаба приятно защекотала макушку.