— Привет, Ром.
— Привет. — Я вытащил руку из кармана и протянул ей.
Нина посмотрела на мою ладонь и не взяла, так и продолжая сжимать ремень сумки. Лучше бы отдернула.
— Давай пройдемся, — предложила она. — Мне надо с тобой поговорить.
Мы свернули на аллею. Я убрал руку в карман и ждал, с каждым шагом все меньше радуясь встрече.
— Ром, давай останемся друзьями.
Я даже остановился. Понимал, что услышу нечто неприятное, но все равно не смог подготовиться.
— Что случилось? Я что-то не то сделал?
— Нет. Просто я поспешила в субботу… с тем поцелуем. Мне тогда хорошо было, и я решила, что тебе тоже.
— Нин, ты мне нравишься. Я думал, это понятно.
— Мне тоже так показалось. А потом мы сели в такси…
Она посмотрела на меня, и я вспомнил ее руку на своей, которую не заметил. Неужели причина только в этом?
— Я просто задумался тогда, Нин. И уж точно не хотел тебя обидеть.
— Знаю. Только я потом, уже дома в постели, лежала и думала, зачем вообще к тебе полезла. Переживала. Прошло воскресенье — ты даже не написал. Понедельник — снова молчишь. А во вторник ты вдруг позвонил так, будто ничего не произошло и все вроде хорошо. Я так не могу, Ром.
Вот тебе и три дня не срок. Как будто вместе с осязанием мне отключили мозг! Черт, да я, похоже, совсем разучился, как себя вести с юными барышнями! Я-то, дурак, эгоистично дожидался, когда закончится плата за светский этикет, а Нина все это время гадала, почему я ее не обнял и почему не написал. Рассказать ей, что я трое суток не чувствовал прикосновений, было нельзя, но ведь в такси можно было хоть подержать ее за руку, да хоть посмотреть на нее! А потом связаться, поговорить, для этого система мне ничего не отключала! Вот же я старый пень!
— Нина, я сам хотел тебя поцеловать, правда. И сейчас хочу. Дело не в том, что ты поспешила… Я просто растерялся, понимаешь? Не знал, как себя вести, там, в такси, боялся показаться бестактным и обидеть, потом… не хотел быть навязчивым…
Нина отпустила ремень сумки, слегка оттаяв, но ко мне не приблизилась. Просто спросила:
— А с Кирой у тебя что?
— Мы с ней… Она в Новосибирске, Нин.
— Помню, ты говорил. Я не про город спрашиваю. Ты ее до сих пор любишь?
Вопрос был такой, что, как ни ответь, ошибешься. Нет, уже не люблю? Ветреный. Все еще люблю? Так чего с поцелуями лезешь, гад? В общем, ответить мне было нечего. Хотя удобно, конечно: Кира уехала далеко, значит, сейчас можно не разбираться. Вот только если завтра Кира позвонит и скажет, что соскучилась? Я уже знал, как обрадуюсь. И Нина, глядя на меня, кажется, тоже все поняла.
— Не знаю, Нин, — признался я. — Правда не знаю.
И тут же подумал: «Ну и дурак же ты, Рома».
— Ну вот, — расстроенно сказала Нина. — А мне как с тобой встречаться? Сидеть рядом и гадать, с кем ты сейчас хотел бы быть?
Я мог бы сказать, что мы с Кирой друг другу ничего не обещали. Это даже было бы правдой. Только Нине от такой правды легче бы не стало.
— Давай все-таки попробуем, — предложил я. — Неужели из-за одного вечера…
— Ром, не надо. Я и так еле решилась прийти. Но поняла, что нужно объясниться.
Она отвернулась, и я наконец заткнулся. Попробуем. Отличное предложение: ты пока потерпи, а я подумаю, кого хочу больше.
— Хорошо, — выговорил я. — Давай останемся друзьями. Сходим в кафе?
— Это будет похоже на свидание, — едва заметно улыбнулась Ланская. — Давай просто прогуляемся.
До конца аллеи мы дошли чуть ли не молча, но потом Нина все же перестала отвечать на мои вопросы односложно и рассказала о лекциях на химфаке и тренировках. Потом спросила, как прошел день, и я рассказал ей про нас с Глебом на ремонтной базе и его извечное «Я тебя сделаю!». Нина даже улыбнулась, а я чуть не решил, что все еще поправимо, после чего она рассказала про впечатления Маши Юсуповой и Лизы Голицыной обо мне, которые, как оказалось, перемыли мне все косточки, обсудив с ног до головы, и выдала их вердикт:
— Сволочь ты, Рома, хоть и обаятельный. Маша считает, что ты волочишься за каждой юбкой. Лиза думает, что просто не нашел свою половинку. А я… я им ничего не сказала, хотя они уверены, что ты просто морочишь мне голову.
Что на это ответить, я не знал, поэтому просто промолчал.
А у ступеней все же не удержался:
— В субботу дискотека. Я там спою одну песню, которую ты еще не слышала. Тупую, прилипчивую, но заводную. Придешь?
— Не знаю, Ром. Не обещаю. Попробую.
Она отвела глаза, будто до этого еще могла поддерживать обычный разговор, а теперь устала.
— Ладно, спокойной ночи, — поспешно попрощалась Нина и свернула к метро.
От моей попытки ее приобнять и поцеловать на прощание она ловко — теннисистка! — уклонилась. Вот так вышло, что осязание вернулось ко мне во вторник, понадобилось в четверг и все же оказалось ни к чему.
Уже перед сном, анализируя слова и поведение Нины, я подумал, что за всем этим кроется что-то еще. Возможно, узнав, с кем их дочь проводит время, родители потребовали ограничить общение со мной? Ладно, время покажет.
В пятницу утром на стадионе Кантемир дал мне сделать захват, дождался подшага и перенес вес на другую ногу. Я потянул, как в среду, и повис на его рукаве. Сосед даже не качнулся.
— Кан, ты издеваешься? Раньше же все получалось!
— А сегодня я тебе мешаю, — ухмыльнулся он. — Ты раньше к себе тяни, пока я ногу не переставил для опоры. И сам ногами работай, только руками тут не вытянешь. Смотри…
Он показал несколько раз, после чего сказал:
— Давай сам.
Я попробовал еще, и он придержал меня за локоть, не дав завалиться вперед.
— Хватит, упадешь. Я с борцами договорюсь, и там потренируемся. Они всегда рады новичкам.
— Каким новичкам, Кан, я просто один прием тебя попросил показать.
— Ну вот на них и попрактикуешься. А они на тебе, ха-ха! Только сначала падать тебя научим, а то без этого навыка на первом же броске твоя карьера борца закончится.
Пришлось вернуться к бегу. Дел и без борьбы скопилась масса, и я уже начал задаваться вопросом, не поспешил ли с должностью старосты. Впрочем, ко всему привыкаешь, вот и я должен втянуться — как та кошечка в пылесос.
К восьми я принес Томилину предложение по практикуму. Инженер Евгений Игоревич Бережной мог выделить час в среду после четырех, но старшекурсник, сидевший рядом с тетрадью, уперся: они сами ждали стенд неделю и могли не закончить вовремя.
Немного подумав, Томилин согласился, что отнимать у них часы не дело. В итоге Бережной взялся посмотреть задачу, а мне велели зайти за ответом после отбора и пока ничего группе не обещать. Я вышел с надеждой, что старшие все-таки успеют. Знакомиться с людьми, отняв у них стенд, мне совсем не хотелось.
К четырем в лаборатории собралась вся десятка кандидатов, по первости ребята волновались, перетоптывались на месте и отпускали замечания не по делу, пока Томилин с ходу не разделил нас на три группы, велев молчать и слушать. Правила работы по-томилински были просты и понятны: за час собрать и настроить прибор, а потом передать соседям вместе с инструкцией. Все. Готово, вы молодцы. Причем, по идее, показания у разных групп должны были совпасть с точностью до половины деления. Ну а если не совпадут… тут он не уточнял. Но все поняли, что это либо гильотина, либо для начала расстрел.
Засучив рукава, все рванули к своим приборам, потому что времени на все про все выделили не так чтобы очень много. Нам с Глебом в группу достался третьекурсник Эрнест — хмурый парень в толстых очках. С прибором он работал быстро, но я почти сразу заметил, что показания меняются, стоит ему отпустить металлический корпус.
— Ну-ка, дай, — ничего не объясняя, подвинул я его от прибора и положил на корпус свою руку — показания изменились. — Давай-ка ты, — кивнул я Глебу. Тот приложил свою лапу, и показания вообще ухнули к краю допуска. — Надо корпус заземлить, а потом все заново перепроверить, — покачал я головой и глянул на часы: отведенное нам время истекало.
