«Обсуждайте свои отношения между собой. Со мной — только вопросы по документам и моим вещам».

Пальцы ещё лежат над экраном, когда высвечивается звонок.

Отклоняю.

Она звонит снова. Потом появляется сообщение от Павла: «Не обращай внимания, она нервничает».

У него уже всё распределено. Одна нервничает, другая должна понять. Он находится где-то посередине и объясняет каждой поведение второй.

Убираю телефон в ящик стола. Миша тянется к ручке и сердится, что я закрыла интересное.

— Нет, туда не будем.

Он возмущённо вскидывает ладони. Его протест честный и короткий. Через минуту увлекается крышкой от контейнера.

Мне бы научиться так же отпускать то, что сегодня недоступно.

Но через двадцать минут звонит домофон.

В камере Людмила Викторовна. У неё на сгибе локтя знакомая стёганая сумка, в которой она возила мне домашнюю еду после дежурств. Первое движение — открыть, отойти, поставить чайник. Тело помнит гостеприимство раньше головы.

— Вы договаривались приехать? — спрашиваю в трубку.

— Ира, я ненадолго. Пелёнки нашла. И комбинезон. Всё почти новое.

— Нам сейчас неудобно.

— Я уже приехала.

Она произносит это мягко, но я знаю продолжение. Раз приехала, нужно впустить. Раз принесла, нужно поблагодарить. Раз старше, нужно выслушать.

Я смотрю на сына. Он лежит на коврике, рассматривает пальцы ног. Мне не хочется начинать при нём сцену даже через домофон.

— Поднимайтесь. Только я не буду обсуждать возвращение к Павлу.

Пауза.

— Я к внуку, Ира.

Открываю. Пока лифт поднимается, успеваю пожалеть о решении. Ничего страшного не случилось, говорю себе. Если разговор пойдёт не туда, его можно закончить. От этого простого разрешения становится чуть легче.

Свекровь входит, снимает шарф, сразу смотрит в сторону комнаты.

— Спит?

— Нет. Играет.

— Можно руки помою?

Киваю. Она впервые спрашивает про такую мелочь. В старом доме проходила прямо к раковине, переставляла губку, ворчала, что я покупаю слишком мягкие полотенца. Теперь осторожно прикасается к крану, как в гостинице.

Миша узнаёт её голос, поворачивает голову. Она расцветает.

— Мишенька, мой хороший!

Садится на ковёр, хотя коленям, знаю, тяжело. Я пододвигаю маленькую подушку, и она благодарит. Не обязана перестать замечать чужую боль, чтобы помнить свою.

Сначала всё идёт спокойно. Она показывает сыну мягкую собаку, он хватает её за ухо. В сумке оказывается не только одежда, но и яблоки, пачка влажных салфеток, носки. Комбинезон действительно хороший, с широким замком. Я проверяю размер.

— Спасибо. Пригодится.

— Я и подумала. Погода меняется, а у вас же тут…

Она оглядывает комнату и не заканчивает.

Здесь тесно. Не нужно быть особенно наблюдательной, чтобы заметить сушилку возле кровати, коробки под столом, один подоконник, на котором встречаются детские ложки и рабочие бумаги.

— У нас тут тепло, — говорю.

Людмила Викторовна кивает. Держит игрушку слишком высоко, и Миша начинает хныкать. Показываю, как ему удобнее. Она слушается, потом вдруг гладит его по голове.

— Он же ничего не понимает.

От этой фразы внутри всё подбирается.

— Что вы имеете в виду?

— Я про взрослых. Он любит всех. Ему бы маму и папу рядом.

Ставлю чашку на стол. Даже не заметила, как всё-таки включила чайник.

— Я предупреждала.

— Я ничего не говорю. Просто ребёнку лучше в семье.

— У него есть семья. Я, отец, вы, другие близкие. Для этого нам с Павлом не обязательно жить в одном доме.

Она поднимает глаза. В них не злость — искреннее недоумение. Мы говорим на языке с одинаковыми словами, но обозначаем ими разное.

— Он сегодня впервые за всё время нормально со мной поговорил, — произносит она. — Без крика. Сказал, что понял.

— Что именно?

— Что поспешил. Что у вас было хорошее. Что нельзя так легко…

Замолкает. Миша снова тянет собаку, она отдаёт.

— Я не прошу вас забыть хорошее, — говорю. — И сама помню. Но это не довод, чтобы вернуться.

Свекровь медленно встаёт. Я протягиваю руку, она опирается на неё. Потом мы обе замечаем этот жест. Обычный, прежний. На секунду становится так грустно, что хочется отойти.

Она садится за стол.

— Я виновата, что тогда пакеты собрала.

В кухне слышно, как щёлкает выключившийся чайник.

Я ждала этого признания. Наверное, думала, что оно будет большим: она назовёт каждую вещь, каждую минуту моего возвращения. А получилась одна короткая фраза про пакеты.

— Вы знали, что он собирается сделать?

— Паша сказал, вы решили пожить отдельно.

— Я вам звонила из роддома.

Она смотрит на свои руки.

— Звонила.

— Вы спрашивали, во сколько нас выпишут. Вы знали, что я еду домой.

— Я не хотела вмешиваться.

Не повышаю голос. От этого, кажется, ей труднее.

— Вы складывали распашонки. Проверяли мои документы. Это было вмешательство.

Она закрывает глаза, затем открывает.

— Я думала, ты приедешь ко мне, мы поговорим. Он остынет. Ксюша тоже. Ты бы несколько дней побыла у меня, а потом…

— А потом я бы согласилась на то, что вы уже решили.

— Я хотела, чтобы вы не наломали дров.

Миша гремит крышкой по полу. Поднимаю, возвращаю. Надо всё время делать какие-то маленькие движения, иначе я застываю в той первой гостиной, с разошедшейся пуговицей и голодным сыном на руках.

— Вы могли открыть нам дверь. Просто сказать: Ира, проходи, сейчас разберёмся. Не уговаривать меня потерпеть, а остановить его хотя бы на пороге.

Она начинает плакать. Тихо, некрасиво, прижимая бумажную салфетку к носу.

Раньше её слёзы немедленно превращались в мою задачу. Нужно обнять, объяснить, что не имела в виду, принести воды. Теперь я ставлю воду на стол и остаюсь сидеть.

— Я своего сына знаю, — говорит она. — Он не чудовище.

— Я не называю его чудовищем. Я говорю, что он сделал.

— Он работал. Старался. Дом этот…

— Построен в том числе на мои деньги. Это не предмет сегодняшнего разговора.

Она сжимает салфетку.

— Ты теперь всё через адвокатов.

— Потому что без них мои слова почему-то не считаются.

Людмила Викторовна отворачивается к окну. На подоконнике стоят тюльпаны. Я замечаю, как меняется её лицо.

— Ты поставила.

— Что?

— Цветы. Значит, не всё…

— Цветам нужна вода. Это не ответ Павлу.

Она медленно поворачивается обратно.

За девять лет у нас было множество разговоров, но, кажется, ни одного такого. Без привычного спасительного «ладно», которое я вставляла туда, где дальше становилось слишком неприятно.

— Вы можете видеться с Мишей, — говорю. — По договорённости. Приносить вещи, если хотите, но сначала спрашивать. Если приезжаете ко мне, мы не обсуждаем, хорошая ли я жена и что мне нужно простить.

— А если я считаю…

— Можете считать. Только не говорить мне об этом каждый раз, когда я открываю дверь.

Она молчит. Я слышу собственное сердце и боюсь, что сейчас она встанет, заберёт комбинезон, скажет, что я неблагодарная. Не потому боюсь, что останемся без вещи. Не хочется ещё одного доказательства: помощь давали, пока я соглашалась.

Но свекровь достаёт из сумки пакет и подвигает ко мне.

— Носки там ещё. Посмотри, резинка не тугая?

Беру. Обычные голубые носки, два белых облака сбоку. Проверяю пальцами.

— Нормальная.

Она выдыхает. Мы обе выбираем на минуту остаться возле этих носков.

Я наливаю чай. Не достаю печенье из верхнего шкафчика, потому что оно закончилось. Не объясняю, какая я плохая хозяйка. Свекровь пьёт без него.

— Он сказал, вы можете купить другую квартиру, — произносит она уже тише. — Если договоритесь.

— Людмила Викторовна.

— Нет, я не про то. Он сказал: продадим и купим. Я впервые спросила, почему тебе самой не вернуть деньги.

Смотрю на неё.

— И что он ответил?

— Что я не понимаю.