Некоторое время они молчали.

— Я хочу поговорить с тобой, — наконец сказала Почтенная Лин. — Не как жрица с жрицей, а как наставница с ученицей пока есть время.

Мэй Сюэ повернулась к ней.

— Я слушаю, наставница.

Почтенная Лин смотрела на неё так долго, будто пыталась запомнить лицо девушки до самой малейшей чёрточки.

— Твой выбор хорош, — сказала она негромко. — Я видела это на его ладони, и я вижу это в тебе. Я не стану говорить, что ты ошиблась, но я должна спросить… — она замолчала ненадолго, вздохнула и продолжила: — Ты понимаешь, что он не просто человек?

Мэй Сюэ не отвела взгляда:

— Понимаю.

— Воплощение созвездия, — продолжила наставница, и в голосе её не было ни торжественности, ни страха, только усталость человека, который всегда называет вещи своими именами. — Это не метафора и не титул. Это — судьба, которая больше человеческой жизни. Таким не дано состариться в тепле и покое. Герои и воплощения не живут долго и мирно. Ты знаешь это.

— Знаю, — сказала Мэй Сюэ.

— И всё равно…

— Я никогда не откажусь от своего выбора.

Почтенная Лин помолчала. Вечерний сонный ветер прошелестел по саду и тронул листья горечавки.

— Расскажи мне, — сказала она наконец. — Не для того, чтобы я тебя разубедила. Просто скажи мне, почему ты так для себя решила.

Мэй Сюэ опустила глаза на растения перед собой, потом снова подняла, и в её спокойном взгляде не было ни малейшего колебания.

— Я не имею права думать только о своём счастье, наставница. Есть ответственность перед родом, перед людьми, которых наши семьи поклялись защищать, которые остались без этой защиты на долгие семь лет, пока мы должны были вырасти, — она чуть помолчала. — Эти семь лет прошли. Мы выросли. И теперь либо мы делаем то, для чего рождены, либо клятвы наших семей были пустым звуком. Я не готова выбрать второе только потому, что первое слишком пугает.

Почтенная Лин смотрела на неё.

— Ты выбрала тяжёлую дорогу, — сказала она тихо.

— Да, — кивнула ученица.

— И ты понимаешь, что однажды всему приходит конец, — наставница произнесла это прямо, но сделала это из уважения, а не из жестокости. — Даже воплощения и герои умирают. Ты готова идти по этой дороге одна, если… если придётся?..

Мэй Сюэ взглянула на старую жрицу. В её глазах не было ни вызова, ни печали, ни упрямства, было лишь обдуманное решение, которое она вынашивала давным-давно.

— Я не буду одна, — сказала она и неловко, будто стесняясь, положла руку на живот.

Почтенная Лин смотрела на неё ещё несколько секунд, потом медленно кивнула, так же, как кивнула, глядя на ладонь Ли Инфэна.

— Да, дитя, ты права… Ты никогда не будешь одна. Мы поддержим и тебя, и его.

Глаза Мэй Сюэ наполнились слезами, а губы предательски задрожали. Почтенная Лин протянула к ней руки, и молодая женщина прижалась к ней, обнимая в ответ.

Интерлюдия: Кузнец в храме

Почтенная Лин сидела в саду с чашкой остывшего чая и наблюдала.

Она делала это часто в последние два дня: находила место, откуда видна кузница или двор, и просто смотрела. Жрицы думали, что она медитирует.

А она смотрела, как пришлый юноша работал, и за ним было приятно наблюдать. Он не жаловался и спокойно всё делал, просто потому, что так надо и это правильно и потому что иначе непонятно, куда себя деть. Он никогда не делал лишних движений: ни в кузнице, ни за столом, ни в разговоре. Что-то очень тревожное было в этой экономии, в этой привычке не тратить силы зря.

«Долгое одиночество и горы приучают людей к этому», — подумала она.

Мэй Сюэ очень осторожно рассказала ей, только то, что считала нужным, что он несколько лет прожил без памяти, один, в горах, как дикий зверь, не зная, кто он такой. Она не уточняла подробностей, может, даже сама не знала, и Почтенная Лин не спрашивала. Некоторые вещи не требуют объяснений.

Он был немного диковатым, иногда вздрагивал от незнакомых звуков, тут же бросал вокруг настороженные взгляды, убеждаясь, что всё в порядке. Он вёл себя как зверь с человеческим разумом, а не как одичавший человек. Почтенная Лин, будучи журавлём-оборотнем, знала разницу.

В разговоре был прямым до неловкости, иногда говорил то, что большинство людей оставили бы при себе, или отвечал невпопад. Видно, что ни этикетом, ни искусством беседы он не был обременён, но это не делало его хуже.

Улыбался он очень редко, а когда улыбался хотелось улыбнуться ему в ответ. Послушницы его немного побаивались поначалу, и это было смешно, потому что бояться было совершенно нечего. Юноша знал о своих недостатках, и старался быть осторожным, как в словах, так и движениях.

Она видела, как он смотрит на Мэй Сюэ, осторожно берёт её за руку, готов в любое время прибежать ей на помощь. Такое нельзя сыграть или постоянно притворяться, особенно, когда человек думает, что его никто не видит. Она сначала опасалась за ученицу, но потом убедилась, что в этом случае дикий не обязательно значит грубый или жестокий.

Мэй Сюэ тоже смотрела на него по-особому. Немного иначе, по-своему, целительским взглядом, который всё время что-то проверяет и измеряет, но в глубине её глаз было то же самое тёплое чувство.

Каким чудом молодые люди нашли друг друга… Иногда Небеса умеют удивлять.

Почтенная Лин поставила чашку на камень рядом.

Она ждала. Тот, кого она ждала, должен был прийти со дня на день, но он придёт, не смотря на свою занятость. Он всегда приходил, когда это было нужно.

А когда он придёт, тогда можно будет заговорить обо всём, и рассказать.

«Мэй Сюэ сказала, что здесь есть люди, которые знали мою семью. Семью Бай», — сказал юноша-кузнец.

Да, есть. Здесь. И один из этих людей — настоятельница, но нельзя было пока заводить разговор. Надо было ждать.

…И до тех пор она просто смиренно смотрела.

Во дворе юноша вышел из кузницы с каким-то предметом в руках: петлёй, кажется, для ворот в кладовую. Огляделся, нашёл нужные ворота, примерил. Петля немного не подходила. Он призвал свою ци серебряного цвета и, не жалея сил, начал исправлять прямо там, подгоняя под нужный размер, легко, как гончар лепит из глины.

«Исправит, — подумала она. — Возьмёт и исправит, не скажет ничего, просто сделает правильно, потому что так надо».

Она знала эту черту. Она помнила, хоть родное лицо почти исчезло из воспоминаний и голос больше не звучал, но характер передался по наследству: упрямый и честный.

Почтенная Лин закрыла глаза на секунду.

«Столько лет, — подумала она. — Столько лет, мы уже не ждали, не надеялись и перестали искать, и вот — он сам пришёл. В изношенных сапогах, со шрамами, с мозолями на руках и с чужим именем, потому что своего ещё не знает».

Она открыла глаза и подняла чашку. Чай совсем остыл.

Ничего. Она умела ждать.

Интерлюдия. Письма (Линь Шоу)

Личный кабинет благородного господина Линь Шоу был небольшим. Лишь немногие, кто бывал в западном крыле его резиденции в Хэмине, знали об этом.

Большинство людей, знавших его, представляли его среди парадных залов с лакированными колоннами и расписными потолками, среди советников и гвардейцев, но большую часть времени он работал здесь, в маленькой комнате с одним окном на север, с тремя стенами, занятыми полками с бумагами, и с единственным столом, за которым помещался только один человек.

И этим человеком был он сам.

Перед ним лежали три письма.

То, которое он держал в руках, было доставлено магической почтой несколько дней назад. Его он уже перечитал дважды, теперь просто держал, глядя на строчки, которые уже знал наизусть. Почерк был знакомый, очень аккуратный. Содержание письма было коротким: Чжэнь Вэй писал мало, кратко, но как всегда по существу, впрочем это не было проблемой. Линь Шоу умел читать между строчками то, что не было написано прямо.

Мэй Сюэ направляется в храм, нуждается в безопасности… и прибывает в сопровождении кое-кого.