— Вы справитесь, потому что у вас нет выбора. Либо вы приходите туда и показываете Макару что у вас новая жизнь , либо окончательно признаете поражение перед ним. А я не думаю, что вы из тех женщин, кто привык прощать.

Он сжал её плечо чуть сильнее, заставляя расправить спину. В его взгляде мелькнула сталь.

— Соберитесь. С этого момента ваше личное горе становится вторичным по отношению к вашей дальнейшей судьбе. Завтра вечером вы будете сиять так, чтобы Марат пожалел о каждой своей измене.

Надежда медленно поднялась, всё ещё ощущая тяжесть его руки на своём плече. Слова Громова, жёсткие и лишенные всякого сочувствия, сработали как ледяной душ, выбивая из неё остатки апатии. Она смотрела на него, пытаясь осознать, где заканчивается его профессиональный долг и начинается что-то иное, но полковник уже отвернулся, направляясь к выходу из кафе.

— Что мне надеть? — спросила она вслед, сама удивляясь тому, как быстро в ней проснулся инстинкт самосохранения.

Громов остановился у двери, обернувшись через плечо. На его лице застыло выражение спокойного превосходства.

— То, в чём вы будете чувствовать себя победительницей, а не жертвой. И не забудьте про каблуки; они добавляют роста и уверенности.

-Все вещи еще в квартире Марка, — произнесла я глухо.

— Тогда сейчас поедим, подниметесь, возьмете вещи, и я вас отвезу на новую квартиру, можете не переживать, Макар сейчас занят на работе.

Она вышла вслед за ним на шумную улицу. Прохладный вечерний воздух ударил в лицо, заставляя окончательно прийти в себя. Громов шел впереди, широкими, размеренными шагами, не оборачиваясь, чтобы проверить, поспевает ли она. Надежда ускорила шаг, стараясь сократить дистанцию между ними.

— Вы действительно считаете, что это поможет? — тихо спросила она, когда они подошли к его машине. — Просто выйти туда с вами и сделать вид, что ничего не случилось?

Громов открыл перед ней дверь, приглашая сесть внутрь.

— Вид — это только часть работы. Главное — это то, что вы будете чувствовать внутри. Если вы решите, что больше не принадлежите Марату то стоит это продемонстрировать.

Захлопнув дверь, он сел за руль и завел мотор. Надежда откинулась на сиденье, глядя в окно на мелькающие огни города. Впервые за долгое время она почувствовала не страх перед завтрашним вечером, а странное, почти забытое предвкушение. Громов не обещал ей облегчения; он обещал ей войну — и теперь ей оставалось только выбрать сторону.

Остановившись у подъезда, я вошла в квартиру, где ещё вчера чувствовала себя хозяйкой. Но сейчас моё сердце сжалось от боли. Не оглядываясь по сторонам, я поспешила в комнату, достала чемодан и начала торопливо складывать вещи, чтобы поскорее покинуть это место.

Спустившись, мы аккуратно разместили чемодан на заднем сиденье и тронулись в путь, покидая привычный двор.

— Откуда вы знаете мой новый адрес? — спросила Надежда, когда они выехали на главную дорогу.

Громов даже не повернул головы, продолжая уверенно вести машину сквозь вечерний поток. Его пальцы легко постукивали по кожаному рулю в такт какой-то ритмичной, почти незаметной музыке.

— В моей работе нет ничего секретного, что нельзя было бы найти при должном желании, — спокойно ответил он. — Особенно если речь идёт о человеке, который тебе не безразличен.

Значит, всё это время он следил за ней, контролировал её перемещения, а, возможно, и куда больше. Её личное пространство, которое она так отчаянно пыталась защитить от Марата, оказалось открытой книгой для полковника. Однако странно было то, она ощущала странное облегчение. Кто-то знал, где она, кто-то видел её в те часы, когда она была одна со своей болью.

— Вы всегда так прямолинейны? — спросила она спустя минуту, стараясь скрыть дрожь в голосе.

Громов слегка повернул голову, и в полумраке салона она увидела его глаза — холодные, но внимательные.

— Только с теми, с кем нужно. Окружающие предпочитают ложь, потому что она мягче. Но мягкость не спасает в критических ситуациях. Она лишь затягивает неизбежное.

Она отвернулась к окну, глядя на неоновые вывески магазинов и спешащих прохожих. Её мир рухнул, разлетелся на мелкие острые осколки, и теперь этот человек предлагал ей собрать их обратно. Это было жестоко и одновременно правильно.

Надежда молчала, обдумывая его слова. Внутри неё боролись два чувства: глухое сопротивление и странное, почти детский восторг от того, что она ему не безразлична и кто-то взял на себя ответственность за её жизнь, когда она сама не могла справиться даже с выбором одежды.

— А если я не захочу идти? — спросила она, хотя уже знала ответ. — Если я просто не смогу поехать?

Громов коротко взглянул на неё, и в его взгляде промелькнуло нечто похожее на одобрение.

— Когда машина приедет за вами в семь сорок и вы не выйдите, в восемь я сам поднимусь к вам и вынесу вас на руках, если потребуется. Выбор за вами, но результат будет одним и тем же.

Когда машина остановилась у её дома, он помог ей выйти, не позволяя справиться самостоятельно. Она вышла на тротуар и обернулась, чтобы сказать что-то на прощание, но машина уже тронулась с места.

Поднимаясь по лестнице в свою новую квартиру, Надежда думала о том, как быстро её жизнь превратилась в стратегию, где каждый шаг был просчитан. Она больше не была просто обманутой женой; теперь она была частью какой-то игры, правила которой Громову были известны, а ей — нет. Но впервые за долгое время ей было всё равно.

В пустой квартире было тихо и пахло краской. Надежда прошла в спальню и открыла шкаф, развешивая все что забрала с Макара квартиры. Она долго стояла перед вещами, касаясь ткани пальцами, пока одна из вещей не привлекла её внимание. Черное платье с глубоким вырезом на спине — строгое, холодное и совершенно не похожее на то, что она обычно носила при Марате.

«Победительница», — вспомнила она слова полковника. Она достала платье из шкафа и приложила к себе перед зеркалом. В отражении на неё смотрела женщина с бледным лицом и темными кругами под глазами, но в глубине зрачков вспыхнул новый, доселе незнакомый огонь. Это была не радость и не надежда — это была ярость, которая медленно превращалась в решимость.

Утром Надежда проснулась в непонятном предвкушении вечера. Работа прошла по расписанию, две плановые операции и прием больных.

Вернувшись вечером домой приняла душ и с неохотой стала собираться. Телефон, лежавший на тумбочке, высвечивал короткое сообщение от Громова: «Машина будет через пятнадцать минут».

Она поднялась поднялась, чувствуя странную легкость, которая пугала больше, чем вчерашняя безысходность. Голова была на удивительно ясной.

Когда она застегивала тонкий ремешок на высоких каблуках, в дверь позвонили. Надежда глубоко вздохнула, расправила плечи и вышла в прихожую. У двери стоял водитель в темном костюме.

— Добрый вечер, Надежда Владимировна. Вы готовы ехать.

Она вышла из квартиры, оставив за собой тишину. В лифте она вспомнила слова полковника о ресурсе и силе, рождающейся из боли, и почувствовала, как внутри неё что-то окончательно переламывается.

В зале торжеств было шумно; официанты разносили напитки, а гости переговаривались, создавая гул, который обычно успокаивал её, но сегодня он казался тревожным фоном. Надежда вошла в помещение медленно, ощущая на себе десятки взглядов.

Громов заметил её почти сразу. Он стоял у группы мужчин в дорогих костюмах, держа в руке стакан с виски. Когда их глаза встретились, он едва заметно кивнул, и в этом жесте Надежда прочитала одобрение — холодное и бескомпромиссное. Она направилась прямо к нему, стараясь не смотреть по сторонам и не искать в толпе знакомое лицо мужа.

— Вы выглядите так, будто готовы сжечь этот зал дотла, — произнес Громов, когда она подошла достаточно близко. — Это хороший взгляд. Сохраните его до конца вечера.