Котов закрыл папку. Посмотрел на неё — не как следователь на свидетеля, а как человек, который выбирает, сколько правды можно доверить.

— Полковник Громов вёл это дело. Последние недели. Он собирал улики — те самые, которые вы сейчас видели, и другие, гораздо серьёзнее. Мы подозреваем, что кто-то из людей, чьи имена есть в его материалах, узнали о расследовании. И решил остановить его. — Котов помолчал. — Машина, у которой были выведены из строя тормоза, — это не случайность. Это предупреждение. Или ликвидация.

Надежда встала. Ноги не держали, и она схватилась за спинку кресла, пальцы впились в кожаную обивку. Она думала о покушении, о Ларисе, о четырёх годах ожидания, о том, что Валерий молчит, когда ему больно. А он молчал не потому, что не умел говорить. Он молчал, потому что не хотел чтоб она в это окуналась.

— Марата задержат? — спросила она, и собственный голос показался ей чужим.

Котов не отвёл взгляда.

— Не уверен. Но его имя всплыло в материалах полковника Громова. Этого пока достаточно, чтобы задать вопросы. И достаточно, чтобы подозревать, — он сделал паузу, — Всего доброго Надежда,- развернувшись вышел из квартиры.

Надежда посмотрела на шкаф, где прятались туфли Ларисы, потом на стол с присохшим кофе, потом на кактус на подоконнике. Квартира, которая пахла пустотой, вдруг перестала быть пустой. Она была полна — полна тайн, собранных по крупицам человеком, который молчал, который не хотел разрушать жизнь Нади еще больше.

Дни сливались в одну бесконечную смену. Надежда приходила в реанимацию каждый раз, как только выпадала свободная минута. Садилась на жесткий стул у кровати, слушала ровный писк мониторов и смотрела на его лицо — спокойное, неподвижное, будто спящее. Только он не спал. Кома держала его где-то далеко, в месте, куда она не могла дотянуться.

Она научилась узнавать звуки аппаратуры. Каждый сигнал имел своё значение, и поначалу сердце замирало при каждом изменении тональности. Но постепенно страх притупился, уступив место привычке и тихой, упрямой надежде. Она разговаривала с ним. Тихо, почти шёпотом, чтобы не привлечь внимание медсестёр. Рассказывала пустяки — какая погода за окном, что на ужин в столовой, как нагрубила утром кому-то из коллег и теперь мучилась совестью.

Иногда брала его руку. Тёплая, крупная, с мозолями на ладони — рука человека, который держал оружие и строил солдат. Она сжимала её осторожно, будто он мог почувствовать, будто её прикосновение могло дойти туда, куда не доходили слова. Медсёстры косились, но молчали. Может, жалели. А может, просто не хотели вмешиваться.

На третий день она принесла книгу. Старый потрёпанный детектив, найденный в ординаторской. Читала вслух, запинаясь на незнакомых фамилиях, путая имена персонажей. Останавливалась, перечитывала. Глупо, наверное — читать боевик человеку в коме. Но тишина давила сильнее, чем собственный неуверенный голос.

Каждый день к вечеру появлялась Лариса. Заходила тихо, кивала Надежде. Между ними не было ни разговоров, ни ссор — только молчаливый нейтралитет, хрупкий и непривычный.

Надежда поначалу напрягалась, когда та входила. Ждала подвоха, колкости, чего-то такого, что заставит защищаться. Но Лариса только смотрела на Громова. Иногда доставала телефон, листала что-то, потом убирала обратно. Не звонила, не разговаривала с врачами, не задавала вопросов. Просто ждала.

Когда пришло время проводить процедуру вывода из комы, Надежда не позволила дежурному врачу приступить к ней самостоятельно. Она встала у кровати, чувствуя, как в пальцах просыпается профессиональный холод, знакомый ей с первых дней работы в операционной. Сейчас она не была просто женщиной, ждавшей чуда; она была хирургом, выполняющим задачу.

— Постепенно снижаем дозировку седативных, — распорядилась она, контролируя каждое движение медперсонала. — Внимательно следите за показателями давления и ЧСС. При любом скачке — докладывайте мгновенно.

Надежда встала за спиной анестезиолога, внимательно вглядываясь в экран монитора. Она знала, что этот момент самый опасный: организм может отреагировать на пробуждение бурно, с агрессией или паникой. Рука сама потянулась к трубке системы, проверяя надёжность крепления.

— Начинайте, — коротко бросила она.

Когда препараты перестали поступать в кровь Громова, в палате повисла тяжёлая, густая тишина. Надежда затаила дыхание, считая секунды. Она видела, как по лицу полковника пробежала едва заметная тень, как дрогнули веки. Внутри неё всё сжалось от напряжения — она ждала любого признака жизни, любой импульс, который подтвердил бы, что он всё ещё там.

Сначала ничего не происходило. Затем пальцы его правой руки едва заметно шевельнулись. Надежда быстро перевела взгляд на мониторы: пульс участился, кривая пошла вверх, сигнализируя о стрессе организма.

— Контролируйте артериальное давление, — строго приказала она медсестре, которая в замешательстве замерла с тонометром в руках. — Не теряйте его сейчас из-за собственной растерянности!

Постепенно веки Громова дрогнули и приоткрылись. Взгляд был мутным, расфокусированным, полным непонимания и боли. Он попытался что-то сказать, но губы лишь беззвучно шевельнулись. Надежда наклонилась к нему ближе, её голос зазвучал спокойно и уверенно, привычно перебивая шум аппаратуры.

— Валер, ты в больнице. Посмотри на меня. Попробуй сосредоточиться на моём голосе. Ты слышишь?

Громов с трудом сфокусировал взгляд, и на мгновение в его глазах промелькнуло узнавание, смешанное с глубоким смятением. Он попытался вдохнуть полной грудью, но тут же закашлялся, задыхаясь от раздражения в горле. Надежда среагировала мгновенно: она перехватила его за плечо, удерживая в полу положительном положении, и одновременно подала знак медсестре подготовить аспиратор.

— Тише, не пытайся говорить, — быстро проговорила она, её пальцы уверенно и твёрдо контролировали ситуацию. — Дыши ровно. Всё под контролем.

— Посмотри на меня ещё раз, — потребовала Надежда, внимательно наблюдая за реакцией его зрачков на свет. — Попробуй сжать мою руку.

Громов медленно, с явным трудом поднял руку и накрыл её ладонь своими пальцами. Хватка была слабой, почти неощутимой, но для Надежды этого было достаточно. Она почувствовала, как внутри неё сменяется профессиональный холод облегчением; он вернулся.

— Хорошо, — выдохнула она, чуть расслабляя плечи. — Теперь просто лежи спокойно. Сейчас тебе станет легче.

Она перевела взгляд на мониторы, чтобы убедиться, что показатели стабилизируются. Громов продолжал смотреть на неё, и в этом взгляде больше не было той отрешённости, что прежде. В нём читалось тяжёлое осознание реальности и молчаливый вопрос, на который у неё сейчас не было времени отвечать.

Дверь открылась и вошла Лариса:

— Валера...

Громов медленно перевёл взгляд на женщину. Его лицо исказилось, губы дрогнули, пытаясь сформировать слова, но из горла вырвался лишь слабый, свистящий звук. Он снова сжал руку Надежды, на этот раз сильнее, будто ища в её пальцах опору или защиту. Надежда почувствовала, как его ладонь задрожала, и инстинктивно усилила нажатие, стараясь передать ему своё спокойствие.

Пришедшая медсестра быстро заменила флакон в капельнице, и Надежда удовлетворённо кивнула, видя, как цифры на мониторе начинают постепенно снижаться. Она почувствовала, как в палате разливается тяжёлое, густое напряжение;

Валерий закрыл глаза. Его дыхание стало более ровным, но пальцы всё ещё удерживали руку Надежды, отказываясь её отпускать. Она заметила, как Лариса замерла в неопределённости — между желанием забрать его внимание себе и осознанием того, что сейчас Надя значит для него больше.

— Я буду здесь, — прошептала Надежда, склонившись к самому его уху. — Просто отдыхай. Я рядом.

Громов с трудом открыл глаза, и на этот раз его взгляд был более ясным. Он медленно перевёл его с Надежды на Ларису, которая всё ещё стояла у изножья кровати, не решаясь подойти ближе. В палате воцарилась странная, болезненная тишина, нарушаемая только мерным гудением приборов.