— Хорошо, — сказала она наконец. — Не сейчас. Но когда придёт время, не закрывай меня за дверью. Я уже внутри.

Он повернул голову и посмотрел на неё долго, испытующе, словно видел впервые. Потом кивнул — коротко, почти незаметно, но этого было достаточно. Надежда выпрямилась и убрала прядь волос за ухо, собираясь с мыслями. Третий человек. Тот, с кем он служил. Она перебирала в памяти лица, которые работали в управлении, но вспомнить могла лишь двоих-троих, да и те — без имён, без должностей, просто мужчины в форме с одинаковыми усталыми глазами.

Громов снова закрыл глаза, и она поняла, что разговор окончен. Его тело требовало отдыха, и даже железная воля полковника не могла бесконечно противостоять обезболивающим и капельницам. Надежда осторожно подняла поднос с остывшим бульоном и поставила его на край тумбочки, подальше от скомканного листка. Потом встала, разминая затёкшие ноги, и подошла к окну. За стеклом темнота была полной — ни фонарей, ни движения, только отражение палаты, мерцающее в чёрном зеркале стекла. Она увидела в этом отражении себя — бледную, с тёмными кругами под глазами, и рядом — очертания кровати, трубок, его неподвижную фигуру под одеялом.

Где-то там, за этой темнотой, жил Макар. Капитан Тарасов. Человек, с которым она делила постель , чью измену носила в себе как незажившую рану, — и который, по странной иронии, теперь казался ей фигурой из совсем другой истории. Надежда прижала ладонь к холодному стеклу и задержала дыхание. Мысль, которая до этого мелькала лишь краем сознания, теперь оформилась целиком и заставила её замереть: Макар ведь тоже был офицером. Тоже знал маршруты. Тоже был из «своих».

Она отдёрнула руку от стекла, словно обжёгшись. Мысль была абсурдной и в то же время чудовищно логичной, как те схемы, которые Громов чертил в своём кабинете — прямые линии, ведущие от причины к следствию без единого лишнего изгиба. Макар. Капитан Тарасов. Человек, который знал расписание Валерия не хуже собственного, потому что их части пересекались по служебным линиям постоянно. Человек, которому ничего не стоило оказаться на территории части в нужное утро, поговорить с дежурным, кивнуть водителю — и исчезнуть до того, как кто-то заметит его среди других одинаковых фигур в форме.

Надежда обернулась к кровати. Громов спал — или делал вид, что спал, — и она была благодарна ему за это молчание. Потому что то, что крутилось сейчас в её голове, нельзя было произнести вслух. Не здесь. Не рядом с ним. Она и без того понимала: если она назовёт имя Макара, Валерий не удивится. Он уже знал. Возможно, знал с самого начала — с того момента, как очнулся и понял, что тормоза не отказали сами.

Она вернулась к стулу и села, обхватив себя руками. Пальцы дрожали, и она прижала их крепче, пытаясь унять мелкую дрожь, которая поднималась откуда-то изнутри. Она была рядом с человеком, который улыбался ей по утрам, наливал чай, спрашивал, как прошёл день, — и при этом, оказывается, носил в себе что-то настолько тёмное и рассчитанное, что у неё не находилось для этого названия. Измена была только верхним слоем. Предательство — настоящим, глубинным, тем, от которого не спасёт ни развод, ни расстояние, ни время.

Надежда посмотрела на спящего Громова и вдруг поняла с пугающей ясностью: Марат не просто хотел его убрать. Он хотел убрать его из её жизни.

Она встала и подошла к окну снова, но не для того, чтобы смотреть наружу — там всё так же стояла глухая темнота. Она смотрела на отражение, на своё собственное лицо, и пыталась найти в нём хоть что-то от той женщины, которой была месяц назад. Та женщина не знала, что муж изменяет. Та женщина не сидела ночью в госпитальной палате, прижимая дрожащие руки к бокам и думая о том, что человек, с которым она прожила не один год, вполне мог перерезать тормозной шланг на машине другого мужчины.

Надежда тихо фыркнула — звук получился горьким и невесёлым, совсем не таким, каким она хотела бы его выпустить. Она прижала лоб к холодному стеклу и закрыла глаза.

— Вот ты и докатилась, Тарасова, — прошептала она себе, не задумываясь о том, что произносит фамилию, от которой уже начала отвыкать. — Сидишь тут, строишь версии, как какой-нибудь следователь.

Слишком много совпадений — маршрут, территория управления, знание распорядка. Марат не был глупым человеком. Жестоким — да, как выяснилось, способным на ложь — безусловно. Но глупым он никогда не был. Если он хотел убрать Громова, он бы не стал делать это топорно. Он бы сделал именно так — тихо и чисто.

— Идиотка, — снова прошептала она, на этот раз обращаясь уже не к себе, а к той, прошлой, которая ничего не замечала. К той, что пила утренний чай с человеком, который, возможно, способен был на все.

Надежда отошла от окна и вернулась к стулу. Села, подтянула колени к груди, обхватила их руками. Ей хотелось плакать, но слёзы не шли — словно что-то внутри пересохло, выгорело дотла за эти дни. Вместо слёз пришла странная, тупая решимость, похожая на ту, что она видела в глазах Громова, когда он говорил о «своих».

Она посмотрела на скомканный листок на тумбочке, потом на спящего полковника, потом на свои руки, сжатые в кулаки.

— Завтра, — сказала она одними губами. — Завтра поговорю с Котовым сама.

Утро пришло незаметно — не рассветом, а постепенным серым просветлением за окном, которое превратило чёрное зеркало стекла в мутное, водянистое пятно. Надежда не помнила, когда именно задремала, но помнила, что проснулась от звука открывшейся двери, рывком выпрямившись на стуле, с заломленной шеей и сбившимся дыханием.

Это был не Котов. В палату вошла медсестра — Она молча проверила капельницу, записала что-то в карту, бросила короткий взгляд на Надежду и сказала негромко:

—Наталья Юрьевна, Вам бы тоже отдохнуть. Есть ординаторская, там диван.

— Спасибо, я здесь, — ответила Надежда, и голос прозвучал хрипло, как будто она не говорила, а молчала целую вечность.

Медсестра не стала настаивать. Когда дверь за ней закрылась, Громов открыл глаза — словно ждал, пока они останутся одни.

— Ты не спала, — сказал он. Не вопрос — констатация.

— Спала, — соврала она. — Немного.

Он посмотрел на неё так, что врать расхотелось. Надежда отвела взгляд и потянулась к подносу, который так и простоял нетронутым всю ночь. Бульон покрылся тонкой плёнкой застывшего жира. Она поморщилась и отставила его.

— Котов придёт утром, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал буднично. — Я хочу поговорить с ним до того, как он начнёт тебя допрашивать.

Громов приподнял голову с подушки — единственное движение, которое позволяли ему трубки и бинты, — и посмотрел на неё с выражением, которое она не сразу смогла разобрать. Не раздражение, не удивление. Что-то ближе к настороженному интересу, как если бы он вдруг увидел в ней человека, которого до этого недооценивал.

— Зачем, — спросил он коротко.

— Потому что у меня есть вопрос, который ты не хочешь задавать при мне. И я хочу задать его сама.

Валерий молчал. Монитор пискнул — один раз, коротко. Потом он медленно опустил голову обратно на подушку и отвернулся к стене. Надежда видела, как напряглись мышцы на его шее, и поняла — он догадался. Может, не о конкретном имени, но о направлении, в котором двигались её мысли. Он не стал ни спрашивать, ни останавливать. И это молчание было самым честным ответом, который он мог ей дать.

Дверь палаты открылась в половине девятого — Надежда знала, потому что смотрела на часы над дверью, не отрывая взгляда от стрелок, пока те ползли по циферблату с мучительной медленностью. Котов вошёл без стука, и она подумала, что майор из тех людей, которые стучат только тогда, когда им это выгодно. Он был в форме, свежей, выглаженной

— Полковник, — кивнул он Громову, потом перевёл взгляд на Надежду и задержал его на секунду дольше, чем следовало. — Надежда Юрьевна.

— Майор, — ответила она, вставая со стула. — Мне нужно с вами поговорить. До того, как вы начнёте свой разговор с полковником.