— Я приду завтра, — сказала она и пошла к двери. Каблуки стучали по кафелю — ровно, размеренно, без единого сбоя. Дверь закрылась за ней с тем же мягким щелчком, что и после Котова, и палата снова стала пустой — стул, кровать, зелёная линия, и Надежда, которая стояла посреди неё и не знала, победила она или проиграла

Надежда медленно выдохнула, чувствуя, как напряжение, державшее её всё это время, отступает, оставляя после себя звенящую пустоту. Воздух в палате всё ещё был густым от тяжёлых духов Ларисы, и этот сладкий, приторный запах теперь казался чужеродным, почти враждебным среди стерильного холода больницы. Она подошла к окну и распахнула створку, жадно впуская утреннюю свежесть. Холодный ветер ударил в лицо, прогоняя остатки липкого оцепенения, и где-то внизу, на сером асфальте парковки, захлопнулась дверца машины. Надежда не стала смотреть вниз — она знала, что увидит лишь удаляющийся силуэт в тёмном пальто, но ей не хотелось подтверждать реальность этого ухода.

Покушение. Лариса. Четыре года ожидания. Факты накладывались друг на друга, как слои грязи на ране, и Надежда понимала, что простая медицинская карта больше не объясняет происходящего. За каждым шрамом, который она зашивала, стояла история, о которой он молчал, и теперь эти молчания грозили стать громче любых слов.

Надежда села на стул, подтянув колени к груди, и уткнулась подбородком в руки. Она вспомнила слова Ларисы о том, что он не любит, когда за него решают. Ирония ситуации заключалась в том, что сейчас он был максимально лишён права выбора — его тело принадлежало аппаратам, его сознание — химии, а его жизнь — тем, кто ждал за дверью палаты. Но Надежда знала: как только барбитураты отступят и туман рассеется, Валерий Громов снова станет тем человеком, который принимает решения сам. И тогда ей придётся ответить не только на вопросы майора Котова, но и на собственный внутренний вопрос: готова ли она быть рядом с человеком, чья жизнь соткана из тайн, которые могут стоить ему жизни снова.

За окном окончательно рассвело, и голубоватый свет сменился ярким, безжалостным дневным. На коридоре снова зашумели голоса, кто-то громко смеялся, звенели инструменты на тележке санитарки. Жизнь больницы входила в свой обычный ритм, равнодушная к драмам, разворачивающимся за закрытыми дверями отдельных палат. Надежда закрыла глаза и прислушалась к дыханию — тихому, размеренному, живому. Она не знала, что будет завтра, когда Лариса вернётся со своими правами и претензиями. Но сейчас, в эту секунду, между ними не было ни прошлого Ларисы, ни измен Марата, ни служебных тайн полковника Громова. Были только они двое и тонкая нить доверия, которую она не собиралась отпускать, сколько бы ветров ни дуло из открытого окна.

Надежда не помнила, как приняла решение. Оно пришло не мыслью, а телом — ноющими коленями, сухостью во рту, тяжестью в плечах, которые, казалось, несут вес не одной ночи, а всех ночей сразу. Она поднялась, осторожно опустила его руку на одеяло и выпрямилась. Пальцы онемели от долгого сжимания, и она сжала и разжала кулак, разгоняя кровь.

Она нашла дежурного хирурга в ординаторской — Анна Сергеевна пила чай, не снимая халата, и подняла глаза от кружки с тем выражением, которое бывает у людей, привыкших к чужим решениям.

— Я уезжу на несколько часов, — сказала Надежда. — Мониторы в норме, протокол не меняется. Если что-то сдвинется — звоните. Сразу.

Анна Сергеевна кивнула, не задавая вопросов. Надежда видела в её взгляде понимание — не сочувствие, не любопытство, а спокойное, профессиональное понимание: иногда врач уходит от пациента, потому что если не уйдёт, то сломается.

Квартира Валерия нашлась не сразу. Надежда набрала адрес в навигаторе, и тот повёл её через незнакомые дворы, мимо гаражей и детсадов, в район, который она не знала, хотя прожила в Питере всю жизнь. Пятый этаж, лифт не работал. Она поднялась пешком, и к моменту, когда вставила ключ в замок — он был в пакете, который ей отдали вместе с документами из бардачка машины, — ноги гудели.

Дверь открылась, и Надежда шагнула внутрь. Квартира пахла пустотой — не грязью, а именно пустотой, как пахнут комнаты, в которых живут, но не обитают. Кровать застелена жёстко, по-армейски. На столе — кружки с присохшим кофе которое они пили утром, и в спешке оставили не мытые. На подоконнике — кактус в глиняном горшке, единственное живое существо, которому он, видимо, доверял.

Она прошла в комнату и остановилась. У стены стоял шкаф, и его створка была приоткрыта, как будто кто-то торопился и не закрыл до конца. Надежда подошла и потянула дверь на себя — машинально, без цели, просто потому что рука потянулась. Женские туфли. На верхней полке — платье, аккуратно сложенное, и рядом — коробка с чем-то, что она не стала доставать. Лариса здесь жила. Или бывает. Или бывала. Надежда закрыла шкаф и отступила.

И тут входная дверь щёлкнула.

Надежда обернулась, сердце забилось громче. В дверях стоял человек в чёрной кожаной куртке, с усталым взглядом и небритым подбородком. Он не сказал ни слова, просто стоял и смотрел на неё. Надежда узнала его сразу — это был Котов, майор Котов.

— Я знал, что вы здесь, — наконец произнёс он, делая шаг вперёд. Глаза его блеснули, и Надежда поняла, что он не просто так здесь. Он явно хотел что-то сказать или сделать.

— Я пришла потому что не могла по другому. - ответила она, стараясь удержать дрожь в голосе.

Котов кивнул, как будто он ожидал именно этих слов.

Котов шагнул ближе, его взгляд стал более внимательным.

— Я пришел, потому что мне нужно поговорить с вами о вашем муже, — начал он. — Марате.

Надежда почувствовала, как её сердце забилось быстрее. Она не ожидала, что Котов начнёт с Марата.

— Марат? — повторила она, стараясь скрыть тревогу. — Что с ним?

Котов кивнул.

— Да, у нас есть некоторые вопросы, которые касаются его службы. Мы подозреваем его в коррупции.

Надежда почувствовала, как её мироздание рушится. Она знала, что Марат не идеален, но коррупция? Это было слишком.

— Вы уверены? — спросила она, пытаясь сохранить спокойствие.

— Есть доказательства, и мы надеемся, что когда пройдёт в себя полковник он поможет нам разобраться.

Надежда сидела в кресле, чувствуя, как её мир переворачивается с ног на голову. Она не могла поверить, что Марат, человек, которого она знала так долго, мог быть вовлечён в что-то подобное.

— Я не знаю, что сказать, — призналась она. — Он всегда казался мне честным человеком.

Котов кивнул, поняв её чувства.

— Мы понимаем, что это тяжёлое, — сказал он. —Я надеюсь наш разговор не выйдет за пределы квартиры.

Надежда кивнула, пытаясь сглотнуть комок в горле.

—Да, конечно — промолвила она, чувствуя, как её мир рушится вокруг.

Котов достал из-под куртки тонкую папку — не ту, с которой приходил в госпиталь, другую, потёртую, с подклеенным углом. Положил на стол рядом с кружкой и раскрыл. Надежда увидела фотографии — несколько штук, сделанных явно издалека, зернистые, нечёткие. Марат на одной из них стоял у машины рядом с мужчиной в пальто, лицо которого было повёрнуто от камеры. На другой — та же машина, та же поза, но другой день, другая одежда. На третьей — конверт, который переходил из руки в руку.

— Мы наблюдаем за этим человеком уже полгода, — сказал Котов, указывая на мужчину в пальто. — Он занимается поставками на Северный флот. Контракты, откаты, тендеры. Ваш муж — промежуточное звено. Он подписывает документы, которые пропускают эти поставки через управление.

Надежда смотрела на фотографии и не узнавала человека на них. Марат улыбался — той самой улыбкой, которую она помнила по их первым годам, открытой, расслабленной. Он улыбался человеку, которому передавал конверт, и от этой улыбки стало физически плохо.

— При чём здесь Валерий? — спросила она, и голос прозвучал глухо, как из-под воды.