— Ложь — плохой союзник, — прошептал он, и теперь его дыхание опаляло её шею. — Вы боитесь не меня. Вы боитесь того, что я в вас пробуждаю.

Надежда закрыла глаза, отдаваясь этому ощущению. Она больше не думала о Марате, не думала о том, что они делают в глазах окружающих. В этот момент существовала только эта темная террасы и тяжелый, властный ритм сердца человека, который держал её в своих руках.

— Расскажите мне, — потребовала она, когда он отстранился ровно настолько, чтобы видеть её лицо. — Что именно вы во мне пробуждаете?

Громов смерил её долгим, оценивающим взглядом, и в глубине его глаз вспыхнул огонь, который заставил её окончательно забыть о предосторожности. Он не собирался отвечать словами; вместо этого он медленно сократил расстояние между ними, заставляя её затаить дыхание в предвкушении того, что сейчас произойдет.

Его губы накрыли её в требовательном, властном поцелуе, в котором не было места сомнениям или просьбам. Надежда охнула, чувствуя, как мир вокруг окончательно исчезает, оставляя лишь этого мужчину и обжигающий вкус его дыхания. Она инстинктивно вцепилась пальцами в его плечи, стараясь удержаться на ногах, когда он прижал её спиной к прохладному мрамору колонны.

Громов не медлил. Его руки, сильные и уверенные, скользнули по изгибам её тела, сминая дорогую ткань платья. Надежда почувствовала, как её сопротивление тает, сменяясь жадным, почти отчаянным желанием. Она больше не была той забитой женой, которая молча сносила измены; сейчас она отвечала ему с той же силой, с какой он забирал её волю.

— Теперь вы понимаете? — прошептал он ей в губы, тяжело дыша. — Это не игра, Надежда. Это жизнь.

Его рука спустилась ниже, заставляя её вздрогнуть от неожиданности и острого всплеска возбуждения. Она почувствовала, как его пальцы собственнически сжали её бедро, притягивая ещё ближе. Громов смотрел на неё сверху вниз, и в этом взгляде было столько нескрываемого голода, что Надежде стало трудно дышать.

— Вы больше не принадлежите себе, — констатировал он, и в его голосе прозвучала сталь. — И уж точно не принадлежите своему мужу.

Надежда хотела возразить, но слова застряли в горле. Она видела своё отражение в его глазах — взлохмаченные волосы, размазанная помада и взгляд женщины, которая впервые за много лет почувствовала себя по-настоящему живой. Она больше не хотела бежать; она хотела узнать, как далеко он готов зайти.

И насколько далеко она сама готова зайти вслед за ним. Валерий, заметив её немую готовность, перехватил её руку и крепко сжал пальцы, словно запечатывая негласный договор. Он не спрашивал разрешения — он просто забирал то, что считал своим по праву.

Его губы снова нашли её рот, на этот раз более жадно, почти грубо. Надежда выгнулась навстречу, ощущая, как всё её тело отзывается на каждое его движение. Каждая клетка её существа вибрировала от напряжения, которое стало почти невыносимым. Она чувствовала запах его парфюма, смешанный с едва уловимым ароматом дорогого табака, и этот запах теперь стал для неё символом свободы.

— Я не позволю тебе вернуться назад, — пробормотал он между поцелуями, и его голос звучал глухо, сдавленно. — Ты слишком долго терпела, слишком долго молчала.

Он резко отодвинулся, заставляя смотреть прямо в глаза. В этом взгляде больше не было вежливой сдержанности полковника; перед ней стоял мужчина, который привык получать желаемое любыми средствами. Надя почувствовала, как внутри неё что-то окончательно надломилось — и эта трещина не причиняла боли, она приносила облегчение.

— Я больше не хочу терпеть, — выдохнула она, сама удивляясь собственной смелости.

Валера усмехнулся — одними уголками губ — и притянул её к себе так плотно, что она почувствовала биение его сердца. Это был ритм войны, ритм экспансии и завоевания. И в этот момент Надя поняла: она готова стать его добычей, если это значит, что она больше никогда не вернётся в ту серую пустоту, которую называла своим браком.

Он схватил её за руку и быстрым, решительным шагом потянул в сторону парковки. Надежда едва поспевала за ним, спотыкаясь на высоких каблуках, но не пыталась освободиться. Холодный вечерний воздух ударил ей в лицо, заставляя окончательно прийти в себя, но огонь внутри, зажженный Громовым, не угас — он лишь перерос в ровное, жадное пламя.

Валерий молча открыл дверь своего автомобиля, усадил её на переднее сиденье и сам сел за руль, с силой захлопнув дверь. Мотор взревел, и машина рванула с места, оставляя позади огни МВД и остатки её прежней жизни. Надя молчала, глядя в окно на пролетающие мимо здания; она чувствовала странное оцепенение, смешанное с лихорадочным ожиданием.

Громов вел машину уверенно и быстро, почти на грани допустимого. Он не смотрел на неё, сосредоточенно глядя вперед, но его пальцы, сжимающие руль, выдавали напряжение. Надежда видела его профиль — жесткий, волевой, с плотно сжатыми губами. В этот момент он казался ей воплощением той самой силы, которой ей так не хватало, чтобы справиться с обломками своего брака.

— Ты ведь понимаете, что назад пути нет? — спросил он, не поворачивая головы.

Надежда сглотнула, пытаясь найти слова.

— Понимаю.

— Хорошо. Потому что я не умею отступать.

Машина свернула на улицу с односторонним движением и вскоре остановилась перед высоким современным домом. Громов заглушил мотор, и в салоне воцарилась тяжелая, густая тишина. Он повернулся к ней, и его взгляд стал еще более пронзительным, словно он пытался прочитать все её мысли до того, как она успеет их произнести.

— Здесь мы сможем быть без свидетелей, — тихо сказал он, открывая дверь и выходя из машины.

Надежда последовала за ним, чувствуя, как сердце бьется где-то в горле. Она знала, что заходит в эту дверь с билетом в один конец, и впервые за долгое время это её не пугало.

Валера распахнул перед ней дверь, пропуская её вперед. Внутри было тихо и прохладно; минималистичный интерьер с обилием стекла и металла казался почти стерильным, если бы не тяжелые кожаные кресла и приглушенный свет. Надежда замерла в центре гостиной, ощущая, как по коже пробежал озноб. Она не знала, чего ожидать, но тишина вокруг неё казалась живой, наполненной негласным напряжением.

Когда закрылась дверь на замок. Щелчок сработал как сигнал, окончательно отрезающий её от внешнего мира. Он медленно снял пиджак, бросил его на спинку кресла и начал закатывать рукава рубашки, не сводя с неё пристального, изучающего взгляда. В этом жесте была какая-то будничная уверенность, которая одновременно успокаивала и пугала её до дрожи.

— Налить тебе вина, — он указал на стеклянный бар в углу комнаты. — нам нужно расслабиться.

Тяжелый хрустальный бокал казался ей непомерно тяжелым. Громов стоял совсем рядом, почти вплотную. Он не прикасался к ней, но она чувствовала его присутствие каждой клеточкой своего тела. Его близость заполняла всё пространство вокруг, вытесняя мысли о Марате и обломках их совместного быта.

— Ты выглядите напуганной, — заметил он, и в его голосе проскользнула странная, почти неочевидная мягкость. — Но страх — это хорошо. Это значит, что вы чувствуете реальность происходящего.

Надежда поставила бокал на столик, даже не пригубив вино.

— Я не боюсь тебя, — тихо произнесла она, глядя ему в глаза. — Я просто не знаю, кто я теперь... после всего этого.

Он усмехнулся и сделал шаг вперед, сокращая расстояние до минимума. Его рука поднялась и осторожно коснулась её щеки; пальцы были шершавыми и теплыми.

— Теперь ты та, кто может выбирать сама, — сказал он, склоняя голову к её уху. — И я помогу тебе сделать правильный выбор.

Его дыхание обжигало кожу, вызывая новую волну дрожи, которая на этот раз была вызвана не страхом, а нетерпением. Надя закрыла глаза, отдаваясь ощущению его близости; она чувствовала себя хрупкой и в то же время удивительно сильной. Он медленно провел большим пальцем по её нижней губе, заставляя её приоткрыть рот.