— Надежда Юрьевна, — негромко сказал он, смущенно переводя взгляд с Надежды на спящего полковника. — Мне занести еду или вы сами?

Надежда кивнула, принимая поднос. Когда санитар ушел и дверь закрылась, она осталась одна с тяжелыми мыслями и чашкой остывающего бульона. Она понимала, что завтрашний визит Котова станет решающим.

Надежда не притронулась к бульону. Она сидела, держа чашку обеими руками, и чувствовала, как тепло постепенно уходит через керамику в её ладони, а потом и вовсе исчезает. Еда казалась чем-то чужеродным, неуместным в этой палате, где решалось нечто куда более важное, чем вопрос голода.

Она перевела взгляд на скомканный листок, валявшийся на краю тумбочки. Бумага слегка развернулась, и в тусклом свете ночника Надежда различила несколько строк. Слова расплывались перед глазами, но одно предложение врезалось в память с болезненной четкостью:

«...причина ДТП — повреждение тормозного шланга, характер повреждения указывает на умышленное вмешательство».

Громов снова шевельнулся, и Надежда мгновенно отставила поднос на тумбочку. Но он не проснулся — лишь повернул голову набок, и по его лицу пробежала тень, похожая на сдерживаемую гримасу боли. Она поправила одеяло у его плеча, стараясь не задеть трубки, и задержала руку на мгновение дольше, чем нужно. Ткань больничной простыни была грубой и холодной, но под ней билось его сердце — ровно, упрямо, с той самой солдатской настойчивостью, которую она уже начинала узнавать.

Надежда откинулась на спинку стула и закрыла глаза. Перед ней встало лицо Марата — не искажённое злобой, а привычное, домашнее, то самое, которое она видела каждое утро на протяжении двенадцати лет. Странно: теперь это лицо казалось ей лицом незнакомца. Она попыталась вызвать в себе привычную обиду, но вместо неё пришло лишь тупое, ватное безразличие, словно та жизнь происходила с другой женщиной, которая осталась где-то далеко позади.

Монитор рядом с кроватью Громова издал короткий, тихий сигнал. Надежда открыла глаза и посмотрела на экран — показатели были ровными, без тревожных перепадов. Она выдохнула и только тогда заметила, что всё это время сжимает край одеяла так, что побелели костяшки пальцев.

Она разжала пальцы и посмотрела на свои руки. Тонкие полосы от складок ткани отпечатались на коже, как напоминание. Надежда медленно выпрямилась, разминая затёкшую спину, и вдруг услышала тихий, хриплый голос:

— Ты всё ещё здесь.

Громов смотрел на неё — не сонно, не мутно, а вполне осознанно, словно провёл эти минуты не во сне, а в каком-то своём внутреннем бою и теперь вернулся из него победителем. Лицо его было по-прежнему бледным, но взгляд ожил.

— Куда же мне идти, — ответила она, стараясь, чтобы прозвучало легко, но голос дрогнул. — Ты тут один развалился, а я за тебя отвечаю.

Валерий чуть приподнял уголок рта. Это не было улыбкой — скорее, признанием того, что её присутствие рядом значило для него больше, чем он мог выразить словами.

— Надежда, — произнёс он, и его голос, обычно сухой и командный, сейчас звучал непривычно мягко. — Ты не обязана сидеть здесь всю ночь. Иди домой. Отдохни.

Она покачала головой, не отводя от него глаз.

— Дом — это не стены, Валер. Это там, где тебя ждут. А меня сейчас ждут здесь.

Громов не ответил, но его взгляд задержался на её лице чуть дольше, чем позволяла бы обычная благодарность.

Надежда видела, как он перебирает в голове слова, взвешивая каждое, прежде чем произнести. Наконец он заговорил — медленно, с расстановкой, словно каждый звук давался ему ценой усилий.

— Расскажи мне, — сказал он. — Что именно сказал Котов про аварию. Всё, что помнишь.

Она хотела возразить, напомнить ему о покое и выздоровлении, но посмотрела в его глаза и поняла — это бесполезно. Он не просил. Он приказывал, пусть и тихим голосом с больничной койки.

— Он сказал, что тормозные шланги были подрезаны, — начала она, стараясь говорить ровно. — Не перетёрты, не изношены — именно подрезаны. Кто-то знал, когда и где ты будешь ехать, и подготовил машину заранее. Котов считает, что это не случайность и не халатность — это покушение.

Валерий слушал, не шевелясь. Только желваки на его скулах обозначились резче, и Надежда поняла, что он уже всё знал — или подозревал — ещё до того, как она произнесла первое слово. Он просто хотел услышать это от неё, чтобы убедиться: она тоже в курсе, она тоже часть этого теперь.

— Маршрут, — хрипло произнёс он. — Кто знал мой маршрут в тот день?

— Я не спросила, — призналась Надежда, чувствуя укол вины. — Котов не стал вдаваться в детали. Сказал, что завтра утром всё расскажет тебе сам.

Громов медленно закрыл глаза, и Надежда увидела, как за его веками работает мысль — быстрая, цепкая, неутомимая, совершенно не похожая на то слабое тело, в котором она сейчас заключена. Ей стало не по себе от этого контраста: его разум функционировал так, словно ничего не произошло, словно он не лежал в коме подключённый к аппаратам, а сидел за своим столом в штабе, разбирая донесения.

— Это значит, что кто-то из своих, — наконец произнёс он, и в его голосе прозвучала не боль, а та самая выжженная ясность, которая пугала её больше, чем любой гнев. — Чужой не знал бы маршрут. Чужой не подобрался бы к машине на территории управления.

Надежда молчала. Слово «своих» повисло в воздухе палаты, тяжёлое и безжалостное, как приговор. Она вспомнила Котова, его холодный оценивающий взгляд, и вдруг подумала: майор ведь тоже был из «своих». И он мог знал маршрут.

— Ты думаешь, что Котов... — начала она, но осеклась, не решившись произнести вслух то, что крутилось в голове.

Громов открыл глаза и посмотрел на неё — спокойно, почти отрешённо, как смотрят люди, которые давно научились не доверять никому, кроме себя.

— Я ничего не думаю. Я констатирую факты. Котов — толковый офицер. Если бы он хотел мне зла, он бы не стал приходить сюда и оставлять документы на виду. Он бы просто ничего не нашёл. Но это не значит, что я ему доверяю.

Надежда почувствовала холод, который поднимался откуда-то изнутри, от самого желудка, и расползался по телу. Она думала о том, что Валерий, возможно, уже давно живёт в мире, где предательство — не исключение, а правило, и где единственный способ выжить — это подозревать всех до тех пор, пока кто-то не докажет обратное.

— Тогда кто? — спросила она тихо. — Кто мог это сделать?

Валерий отвернулся к потолку. Его дыхание стало прерывистым, и монитор рядом отозвался лёгким учащением сигнала. Он молчал так долго, что Надежда уже подумала, будто он снова проваливается в сон. Но потом он заговорил, и каждое слово звучало глухо и тяжело, будто он вытаскивал их из-под завалов.

— Три человека знали, что я поеду тем маршрутом в то утро. Три. Один из них — мой водитель. Второй — дежурный по части. Третий... — он замолчал, и желваки на его скулах сжались так, что побелела кожа. — Третий — человек, с которым я работаю.

Надежда увидела, как что-то дрогнуло в его лице — не слабость, нет, а тень чего-то более глубокого, чем усталость и боль. Это было похоже на трещину, которую он привычно заделывал годами, но которая сейчас, в этом стерильном свете, проступила с болезненной отчётливостью.

— Ты не назовёшь мне имя, — сказала она, и это прозвучало не как вопрос.

— Нет, — подтвердил он. — Не сейчас. Не здесь.

Она кивнула, хотя внутри всё сжалось от беспомощности. Он закрывал её от себя — не из жестокости, а из той изматывающей привычки защищать других, которая не позволяла ему впустить кого-то даже на шаг ближе к своей войне. И всё же она чувствовала: он сказал ей больше, чем сказал бы любому другому человеку в этой палате.

Надежда опустила взгляд на свои руки, лежавшие на краю одеяла. Она понимала его — понимала умом, той частью себя, которая успела за последние дни научиться читать между строк его молчания. Но другая часть, та, что каждый раз вздрагивала, когда монитор издавал лишний сигнал, хотела большего. Хотела, чтобы он назвал имя, чтобы она могла хоть что-то сделать — пойти к Котову, к кому угодно, только не сидеть здесь, бессильная, слушая мерное пиканье аппаратуры.