Покушение. Не авария. Не случайность, не мокрый асфальт, не усталость водителя. Кто-то залез под машину, вывел тормоза из строя и ушёл, зная, что через несколько часов человек сядет за руль и поедет. Надежда прошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. Внизу, на парковке перед госпиталем, стояли машины. И она подумала: которой он ехал, увезли на экспертизу, разбирают по болтам, ищут отпечатки пальцев на тормозных шлангах.

Она вернулась к стулу, села и снова взяла его руку.

— Кто-то хотел тебя убить, — сказала она вслух, глядя на его лицо. — А я должна сидеть здесь и ждать, пока ты очнёшься, чтобы майор Котов задал тебе вопросы.

Она замолчала. Монитор пикнул — ровно, без сбоя, просто отмечая очередное сокращение сердца. Надежда прислушалась к этому звуку, как прислушивалась к нему всю ночь, и подумала: она не знает, кто его враги. Она не знает, что он расследовал, кому перешёл дорогу, чьи интересы задел. Но она знает одно — тот, кто это сделал, пока свободен. И пока он свободен, Валерию угрожает не только отёк мозга.

Дверь открылась снова — через час, может, больше. Надежда не следила за временем, оно потеряло значение, растворилось в ритме аппаратов и сером свете, который так и не стал по-настоящему дневным. На пороге стояла женщина — высокая, прямая, в тёмном пальто, застёгнутом до горла. Лицо жёсткое, красивое, с тонкими морщинами у рта, которые говорили о привычке сжимать губы. Волосы собраны назад, и от этого лицо казалось ещё строже, ещё закрытее. Она смотрела на Надежду — не на кровать, не на мониторы, а именно на неё, и в этом взгляде было что-то, от чего Надежда мгновенно выпустила руку Валерия.

— Вы кто? — спросила женщина, и голос был ровный, холодный, как стекло, к которому Надежда только что прижималась лбом.

— Его лечащий врач и его женщина, — ответила Надежда, и услышала, как прозвучало это — привычно, автоматически.

Женщина не моргнула. Не шевельнулась. Только чуть сузила глаза, и Надежда увидела в этом микроскопическом движении то, что другой не заметил бы, — оценку. Быструю, профессиональную, безжалостную. Эта женщина привыкла взвешивать людей и принимать решения за секунды.

— Его женщина — это я, а вы что то придумали себе— сказала женщина и вошла. Каблуки стукнули по кафелю — ровно, размеренно, - я Лариса.- представилась она.

Надежда встала. Стул отъехал назад, ножки скрипнули по кафелю, и в тишине палаты этот звук прозвучал как выстрел. Женщина остановилась в двух шагах от кровати, и Надежда увидела её глаза вблизи — тёмные, сухие, без единой слезинки. Не глаза человека, который пришёл к постели больного. Глаза человека, который пришёл предъявить права.

— А вы та самая врач, которая решила, что раз она спасла ему жизнь, то ей принадлежит и остальное. — Лариса произнесла это тихо, почти ласково, и от этой ласковости по шее Надежды пополз холодок. — Я четыре года была рядом с ним. Четыре года. А вы — сколько? Месяц? Два?

Надежда не ответила. Она смотрела на Ларису и видела: та не плакала. Не подходила к кровати. Не смотрела на мониторы. Не спросила, какое давление, какой отёк, какие шансы. Она стояла и говорила о себе — о своих годах, о своём присутствии, о том, что принадлежит ей. И Валерий лежал между ними, серый, неподвижный, с трубкой в горле, и его сердце билось ровно, потому что барбитураты не позволяли ему реагировать даже на то, что происходило вокруг.

— Вы не спросили о его состоянии, — сказала Надежда, и голос её был ровным, но руки — руки она спрятала за спину, потому что они снова начали дрожать. — Вы вошли и не спросили.

Лариса повернулась к ней — медленно, как на сцене, как женщина, которая знает, что каждое её движение смотрят.

— Я знаю его состояние. Я уже говорила с Котовым. Это вы, Надежда Юрьевна, не знаете одной вещи — вы в его жизни временный человек. Вы та, которая оказалась рядом в нужный момент, и я вам за это благодарна. Но «благодарна» не значит «уступаю».

Тишина. Аппарат пикнул — и ещё раз, и ещё, ровно, безучастно. Надежда почувствовала, как внутри поднимается то, что она давила всю ночь — не страх, не усталость, а ярость, густая и тёмная, которая наконец нашла выход.

— Мы расстались, когда он переехал в Питер, — сказала Лариса, и голос её дрогнул впервые — едва заметно, на долю секунды, как трещина в льду, которую тут же затянуло. — Но это ничего не меняет. Он вернётся ко мне. Он всегда возвращается.

Надежда слушала и видела: Лариса стоит так, что не касается ни кровати, ни стула, ни стены — ничего, что могло бы её удержать или выдать слабость. Она стояла в пространстве палаты, как посторонний предмет, красивый и холодный, и единственное, что её касалось, — это воздух, который она забирала и отдавала, ровно и размеренно.

— Четыре года, — повторила Лариса, и теперь в голосе не было ласковости. Была усталость — та самая, которая накапливается не за одну ночь, а за сотни ночей, проведённых в ожидании, в пустой квартире, в тишине, где телефон молчит, потому что он на задании, и ты не знаешь, жив ли он. — Я четыре года ждала его из командировок. Четыре года ждала от него приложения. Но сейчас я это получу и вы мне не помешаете.

— Расставание — это когда двое расходятся, — сказала Надежда тихо, и каждое слово давалось ей с усилием, потому что ярость внутри не утихла, а уплотнилась, стала тяжёлой и тёмной, как свинец. — А вы пришли сюда не потому, хотите его. Вы пришли потому, что узнали, что он может не выжить. И первое, что вы сделали, — позвонили Котову, а потом надели пальто и приехали забирать все его. Не навестить. Забирать.

Лариса замерла. Каблуки перестали стучать. И в этом молчании Надежда увидела то, что искала — не страх, не боль, а узнавание. Лариса поняла, что её раскусили, и на мгновение, на одно короткое мгновение, маска дала трещину — губы сжались плотнее, морщины у рта стали глубже, и она выглядела не на сорок, а на все пятьдесят. Потом маска встала на место, и Лариса повернулась к кровати. Впервые с момента входа она посмотрела на Валерия — по-настоящему посмотрела, и Надежда увидела, как что-то дрогнуло в её тёмных сухих глазах, что-то, что она прятала за пальто и каблуками и словами о правах.

Лариса стояла неподвижно, и Надежда ждала — не слов, не ответа, а чего-то другого, чего сама не могла назвать. Может быть, слёз. Может быть, того, что Лариса наконец протянет руку и коснётся его лица, как касалась бы живого, и тогда всё встанет на места и можно будет понять, кто из них здесь лишняя.

Но Лариса не коснулась. Она стояла, смотрела, и её пальцы — ухоженные, с тёмным лаком — сжались в кулаки, медленно, по одному, как будто она удерживала что-то внутри, что рвалось наружу. Потом она отвернулась. Просто отвернулась от кровати, как от окна, в котором нечего смотреть, и снова посмотрела на Надежду.

— Вы не знаете его, — сказала Лариса, и голос снова стал ровным, как скальпель. — Вы знаете его тело. Вы знаете, где у него шрамы и какое давление. Но вы не знаете, что он молчит, когда ему больно. Что он не звонит первым. Что он уходит, не объясняя куда, и возвращается, когда сам решит, а не когда его зовут. Вы не знаете, что он не любит, когда за него решают. — Она сделала паузу, и в этой паузе было всё — четыре года, сотни ночей. — А я знаю.

Надежда молчала. Не потому, что нечего было сказать, а потому, что в словах Ларисы была правда — та правда, которую не отменить врачебным доступом или бессонной ночью у постели. Она знала его тело. Знала, как бьётся его сердце, как дышат его лёгкие, как реагирует мозг на барбитураты. Но она не знала, молчит ли он, когда ему больно. Она знала только то, что он говорил.

— Когда он очнётся, — сказала Надежда, и голос её прозвучал тише, чем она ожидала, — он сам решит, кто ему нужен. Не я и не вы. Он.

Лариса смотрела на неё долго — так долго, что монитор успел пикнуть шесть раз, отсчитав шесть ударов сердца, которое принадлежало не им обеим, а только ему. Потом она кивнула — не как Котов, по-военному, а как женщина, которая соглашается не потому, что верит, а потому, что пока не видит другого выхода.