— Что ты здесь делаешь, — хрипло произнёс он, и каждое слово далось ему с видимым трудом.

Лариса вздрогнула, будто от удара.

— Валера, я приехала к тебе, хочу снова быть с тобой

— Вон, — перебил он её, и в его голосе, несмотря на общую слабость, проступили стальные нотки. — Уходи отсюда.

Лариса замерла, её губы дрогнули. Она попыталась сделать шаг вперёд, протянуть руку к нему, но Громов резко отстранился, насколько позволяли трубки и датчики. Его пальцы разжались, выпустив ладонь Надежды, и он с трудом повернул голову в ее сторону

— Я сказал тебе еще в Москве что между нами все кончено, — выдохнул он, закрывая глаза. — Уезжай.

Повисла тяжёлая пауза. Лариса стояла неподвижно, бледная и растерянная.

— Хорошо, — наконец тихо сказала Лариса. Она сглотнула, стараясь сохранить остатки достоинства.

Когда дверь за ней закрылась, Громов шумно выдохнул и снова открыл глаза. В них больше не было смятения — только глубокая усталость и что-то ещё, что Надежда не смогла сразу определить. Он смотрел на неё долго и внимательно, будто пытался запомнить каждую черту её лица.

— Спасибо, — наконец произнёс он почти неслышно. — Ты была здесь всё это время?

— Да, — кивнула Надежда, осторожно поправляя край одеяла. — Я была рядом. Каждый день.

Громов молчал, всматриваясь в неё, и в этом взгляде не было ни тени той строгости, которую он демонстрировал раньше. Он выглядел измождённым, почти прозрачным, но в глубине его глаз вспыхнуло что-то живое, жгучее, чего Надежда не видела прежде. Его пальцы снова нашли её руку, на этот раз уверенно и крепко сжав её ладонь.

— Я слышал твой голос, — прошептал он, и уголок его губ едва заметно дернулся. — Ты читала мне... какой-то ужасный детектив. С именами, которые невозможно выговорить.

Надежда смущенно улыбнулась, чувствуя, как по коже пробежали мурашки. Этот странный, интимный момент заставил её улыбнутся. Она невольно сжала его руку в ответ, ощущая тепло его кожи и ритмичный стук собственного сердца.

— Ты слышал? — тихо спросила она, склонив голову набок. — Значит, ты всё это время был там... рядом со мной?

Громов закрыл глаза, но руку не выпустил. Он глубоко вздохнул, и его голос стал более определённым, обретая прежнюю властность, смешанную с неожиданной искренностью. — Я слышал тебя и знал, что должен вернуться. Чтобы сказать тебе то, чего не успел сказать раньше.

Надежда затаила дыхание, глядя на него сверху вниз. В палате стало тихо; даже мониторы казались теперь менее важными.

— О чём ты?

Громов открыл глаза и посмотрел ей прямо в лицо. В этом взгляде больше не было сомнений или боли — только странная, тяжёлая решимость.

— Я люблю тебя, Надь. И теперь я больше не собираюсь этого скрывать или отрицать перед самим собой.

Надежда замерла, не в силах отвести взгляд от его лица. Слова, произнесенные таким тихим, почти невесомым голосом, оглушили её сильнее, чем любой из тревожных сигналов аппаратуры.

— Валер — начала она, но голос предательски дрогнул. — Сейчас не время для этого. Ты только что очнулись, тебе нужен покой и наблюдение.

Он слабо усмехнулся, и эта усмешка, тень прежнего напористого полковника, заставила её сердце сжаться.

— Покой — это скучно, — прошептал он, глядя на неё с необычной для него мягкостью. — А время... время идет , и зачем его тратить его на формальности.

— Ты не должны были этого говорить, — наконец произнесла она, пытаясь вернуть себе самообладание.

Громов медленно перевел взгляд в стену, а затем снова вернулся к Надежде.

— Должен. Теперь — особенно.

Он попытался приподняться на локтях, но тут же поморщился от резкой боли. Надежда быстро подхватила его под спину, помогая принять более удобное положение. На мгновение их лица оказались совсем рядом; она почувствовала запах лекарств и чего-то ещё — едва уловимого, знакомого аромата его парфюма, который пробился сквозь запах стерильности и болезни.

Надежда застыла, не в силах отстраниться. В этом коротком физическом контакте было больше правды, чем во всех официальных отчетах о его состоянии за последние дни. Она видела, как тяжело ему дышать, как напряжены его губы, и всё же он продолжал смотреть на неё, не отрываясь, словно пытался выжечь ее образ в памяти.

— Ты не понимаете, что это значит, — прошептала она, стараясь привести мысли в порядок. — разве это правильно.

— Правильно — это быть с тем, кого любишь, — Громов с трудом сжал её пальцы. — Остальное — декорации.

Она почувствовала, как по лицу потекла слеза, которую она тут же смахнула, стараясь сохранить спокойствие. В этот момент она перестала быть врачом, а он перестал быть пациентом. Остались только двое людей, разделенных стеной из условностей и общих ошибок, но внезапно обретших общую цель.

— Я тоже... — Надежда запнулась, глядя в его глубокие, измученные глаза. — Я тоже люблю тебя.

Его пальцы дрогнули, и на губах появилась слабая, но искренняя улыбка. Он закрыл глаза, откинувшись на подушки с выражением такого глубокого облегчения, будто тяжелейшая операция в его жизни наконец была завершена. Надежда осталась сидеть рядом, чувствуя, как уходит напряжение последних недель.

— Теперь спи, — тихо сказала она. — А я буду здесь.

Громов ничего не ответил; его дыхание стало медленным и глубоким, он погрузился в естественный сон, который был ему так необходим. Надежда сидела неподвижно, продолжая держать его за руку и прислушиваясь к тишине палаты, которая теперь больше не казалась ей враждебной.

Надежда осторожно высвободила руку, когда дыхание Громова стало полностью ровным. Она поднялась со стула и подошла к окну, всматриваясь в серый, затянутый тучами город. Внутри палаты всё ещё витал запах озона и лекарств, но общая атмосфера изменилась: напряжение, копившееся днями, сменилось странной, почти болезненной тишиной.

Она вспомнила выражение лица Ларисы в тот момент, когда он выставил её за дверь. Эта холодная решимость Громова не оставила места для сомнений; он больше не собирался играть ,он собирается сделать ее счастливой.

Подойдя к мониторам, она проверила показатели. Все было в норме, даже лучше, чем до того, как он пришел в сознание. Словно признание, высказанное вслух, сняло с его тела невидимый груз. Надежда поправила капельницу и зафиксировала время в карте, стараясь, чтобы рука не дрожала.

В коридоре послышались тяжёлые, уверенные шаги, которые заставили Надежду обернуться. К палате стремительно шел майор Котов, его лицо было хмурым, а в руках он сжимал папку с документами. Заметив девушек, он на секунду замедлил ход, но даже не сбавил темп, распахнув дверь без стука.

— Доктор, — коротко бросил он, проходя внутрь и бросая беглый взгляд на спящего полковника. — У нас возникли проблемы по поводу аварии. В отделе расследований появились новые данные, которые требуют немедленного уточнения.

— Какие еще данные? — резко спросила она.

Котов проигнорировал её тон, сосредоточив внимание на полковнике.

— Мне сообщили что он вышел с комы, мне нужно знать что случилось перед аварией.

Надежда почувствовала, как внутри неё вспыхивает протест. — Он только что вышел из комы! — напомнила она, заслоняя собой постель Громова. — Любое потрясение сейчас может привести к рецидиву или осложнениям. Вы не имеете права требовать от него показаний прямо сейчас.

Котов усмехнулся, и в этой усмешке не было ни тени сочувствия.