Надежда не стала включать свет. Сняла обувь, прошла в ванную и открыла воду — горячую, почти обжигающую. Стояла под струёй, пока кожа не покраснела, смывая с себя усталость, которая въелась в кости. Потом завернулась в халат и села на край кровати, глядя на телефон. Экран светился — три пропущенных от коллег из госпиталя. Марат не написал ни строчки. И впервые это было пустое равнодушие, как к человеку из чужой жизни.

Она легла, натянув одеяло до подбородка, и уставилась в потолок. Перед глазами стояло его лицо — бледное, серое, с закрытыми глазами, и мерное пиканье аппарата, которое теперь звучало у неё в голове, не прекращаясь. Надежда знала, что завтра вернётся в госпиталь, проверит показатели, посмотрит анализы, будет делать всё то, что умеет лучше всего. Но сейчас, в темноте, без белого халата и профессиональной брони, она лежала и молилась — не богу, в которого давно перестала верить, а просто в потолок, в тишину, в пустоту — чтобы он выжил.

Надежда не помнила, как уснула — провалилась в тяжёлый, вязкий сон без сновидений, словно тело само решило отключить сознание, чтобы пережить ночь. Проснулась она от звука телефона — не от будильника, а от короткого вибросигнала входящего сообщения. За окном было ещё темно, на часах светилось 4:17. Она потянулась к телефону непослушной рукой, и экран резанул по глазам белым светом.

Сообщение было от дежурного хирурга — всего три строчки, от которых кровь застыла в жилах: "Пациент Громов В. Резкое ухудшение. Отёк мозга. Введён в медикаментозную кому".

Надежда перечитала слова дважды. Потом третий раз. Буквы не менялись, не перестраивались во что-то другое, что-то поправимое. Медикаментозная кома — это был не приговор, она знала это как врач, иногда это был единственный способ дать мозгу восстановиться. Но прямо сейчас, в предрассветной темноте, с холодным телефоном в дрожащей руке, она была не врачом. Она была женщиной, которая только начала дышать после Макара, и вот снова — кто-то, кто стал ей дорог, ускользает.

Она вскочила с кровати, не включая свет, и начала одеваться машинально — джинсы, свитер, куртка, ботинки на шнурках, которые она не стала завязывать. Руки тряслись. Пальцы не слушались. Она схватила ключи и выбежала из квартиры, хлопнув дверью так, что в подъезде эхом отозвался гулкий звук. Лифт полз медленно, каждая секунда на табло отсчитывалась как удар сердца. Когда двери раскрылись, она ввалилась в кабину и ударила по кнопке первого этажа.

На улице было пусто и темно. Ни одного такси на приложении — четыре утра, спальный район, никому не нужная её спешка. Надежда побежала к дороге, и мокрый асфальт хлюпал под не зашнурованными ботинками. Холодный ветер бил в лицо, но она не чувствовала его — чувствовала только то, как колотится сердце где-то в горле, и три строчки сообщения, которые горели перед глазами ярче любого фонаря.

Машина нашлась через десять минут, которые показались ей часом. Водитель — сонный, недовольный — бросил взгляд на ее не зашнурованные ботинки, на лицо без единой капли макияжа, на руки, которые она сжимала в кулаки так, что побелели костяшки, и ничего не спросил. Только назвал цену. Надежда кивнула, не слыша цифр, и села на заднее сиденье, прижав телефон к груди.

Город за окном стоял серый и безмолвный. Фонари мелькали ровными жёлтыми пятнами, светофоры мигали пустым перекрёсткам, и всё это казалось ненастоящим — декорацией, за которой прячется настоящая жизнь, настоящая боль. Надежда смотрела в стекло и не видела ничего. Перед ней был только он — Валерий, с закрытыми глазами, подключённый к трубкам, и мониторам, которые отсчитывают его жизнь зелёными вспышками. Теперь — кома. Теперь — его мозг, его сознание, всё то, что делало его им, уходит под воду, и она не может дотянуться.

Она набрала номер дежурного хирурга. Гудок, два, три. Пальцы свободной руки впились в колено. Наконец — щелчок, и голос, знакомый, усталый.

— Надежда Юрьевна, я ждал вашего звонка. Состояние тяжёлое, но стабильное. Кома контролируемая, показатели внутричерепного давления пока в границах. Мы делаем всё, что можем.

— Я буду через двадцать минут, — сказала она, и голос прозвучал чужим — ровным, сухим, как из учебника. — Подготовьте мне полную картину: КТ, энцефалограмма, динамика давления с момента ухудшения. Всё.

Она положила трубку и откинулась на спинку сиденья. Закрыла глаза. За веками стояла темнота, но даже в ней — мерное пиканье, зелёные вспышки, его серое лицо. Двадцать минут. Всего двадцать минут, и она будет рядом, и тогда — тогда она снова станет врачом. Который умеет бороться и не проигрывать. Но эти двадцать минут были её одни, и в них она позволила себе то, что не позволяла никогда — страх, голый и беспощадный, который разлился по телу ледяной волной и сжал горло так, что стало трудно дышать.

Машина остановилась у входа в госпиталь. Надежда распахнула дверь, не дожидаясь, пока водитель произнесёт хоть слово, и побежала к стеклянным дверям приёмного покоя. Не зашнурованные ботинки хлопали по мокрому асфальту, и где-то на подступах к крыльцу она потеряла один — просто выскользнул из ноги, и она не остановилась, не оглянулась, бежала дальше, по холодному бетону, по лужам, которые успели образоваться к утру. Не помня как добралась до ординаторской и переоделась.

В реанимации её ждали. Дежурный хирург — Андрей Львович, седой, грузный человек, с которым она оперировала не раз — стоял у постели и листал снимки КТ на экране монитора. Увидев её, он отступил в сторону, и Надежда подошла, впиваясь взглядом в чёрно-белые срезы. Отёк был выраженный, желудочковая система сдавлена, срединная структура смещена на несколько миллиметров. Не катастрофа — но и не то, что можно было оставить без внимания. Она изучала снимки, и руки постепенно переставали трястись. Знакомые контуры, привычные цифры, понятная проблема — всё это возвращало её на твёрдую почву, вытесняя страх на периферию сознания.

— Параметры комы? — спросила она, и голос снова стал её — ровным, командным, голосом человека, который знает, что делает.

— Барбитуратный протокол, стандартная схема, — ответил Андрей Львович. — Давление удаётся держать, но были два пика за последний час. Мы скорректировали дозу.

Надежда кивнула и наконец повернулась к кровати. Валерий лежал так же, как она его оставила, — на спине, с закрытыми глазами, с маской на лице. Но теперь к аппарату ИВЛ добавился ещё один монитор, и зелёных линий стало больше, и пиканье — чаще, тревожнее. Она придвинула стул, села и взяла его руку — ту же, левую, не загипсованную. Пальцы были тёплыми. Она сжала их и наклонилась ближе, почти касаясь губами его уха.

— Я здесь, — прошептала она. — И никуда не уйду.

Андрей Львович кашлянул у неё за спиной — деликатно, но достаточно, чтобы вернуть её к реальности. Надежда не обернулась, только чуть отстранилась, не выпуская его пальцы.

— Энцефалограмма через час, — сказал он негромко. — Если будут изменения, я вас вызову.

— Я никуда не ухожу.

Он не стал спорить. Собрал снимки, аккуратно сложил их в папку, положил на край стола и вышел, притворив дверь так тихо, что она даже не скрипнула. Надежда осталась наедине с ним и с мерным звуком аппаратов, которые дышали за него, считали за него, жили за него.

Она подтянула стул ближе и положила голову на край матраса, рядом с его плечом. Пальцы её правой руки всё ещё сжимали его ладонь, а левая легла поверх одеяла, на то место, где под бинтами бился ровный, навязанный медикаментами пульс. Закрыла глаза. Под веками темнота наконец перестала быть пугающей — здесь, рядом с ним, в этой палате, где каждый звук означал, что он ещё жив, темнота стала просто темнотой. Не пустотой, не бездной, а чем-то, что можно переждать.

Часы на стене показывали пять утра. За окном небо начинало сереть — едва заметно, по самому краю, бледной полоской, которая ползла над крышами. Надежда смотрела на неё и думала: если он доживёт до рассвета, значит, всё будет хорошо. Глупая, ненаучная мысль, которая не имела ничего общего с протоколами и показателями, но она держалась за неё, как за соломинку.