Котов чуть прищурился. Она видела, как он быстро перебрал в голове варианты — отказать, спросить, предложить отложить — и в итоге выбрал молчание. Майор кивнул в сторону коридора и вышел первым. Надежда обернулась к Громову. Он смотрел в потолок, не поворачивая головы, но она заметила, как едва заметно дрогнули его пальцы поверх одеяла.
В коридоре было пусто и пахло хлоркой и остывшим чаем из автомата у лестницы. Котов остановился у окна, скрестив руки на груди, и выжидающе посмотрел на неё. Молчал. Не помогал, не подсказывал, не пытался угадать. Ждал.
— Третьим человеком, который знал маршрут в то утро, — сказала Надежда, и голос её прозвучал ровнее, чем она ожидала. — Вы ведь уже проверяете Марата Тарасова.
Котов не вздрогнул. Не изменился в лице. Только чуть сузил глаза — и то на долю секунды, как человек, который ожидал этого вопроса, но не ожидал, что он прозвучит так рано и так прямо. Он молчал так долго, что Надежда уже успела услышать, как где-то в глубине коридора гудит старый холодильник с медикаментами и скрипнет половица под чьей-то ногой.
— Откуда вы знаете про третьего? — спросил он наконец, и голос его был ровным, профессионально нейтральным, как протокол.
— Громов сказал, что маршрут знали трое. Водитель, дежурный и кто-то, с кем он работает. Марат работал с ним , был его замом. И он знал расписание — это точно.
Котов разжал скрещённые руки и положил ладонь на подоконник. Посмотрел в окно — на серое утреннее небо, на пустую асфальтовую площадку, где стояла одна-единственная санитарная машина с красным крестом на борту. Потом повернулся к ней, и в его взгляде впервые за всё время появилось что-то, чего она раньше не видела: не сочувствие, нет, — скорее, усталое признание того, что она имеет право знать.
— Мы проверяем всех троих, — сказал он. — Это стандартная процедура. Но если вы спрашиваете меня напрямую, Надежда Юрьевна, — да. Тарасов в списке. И не в конце.
У неё перехватило дыхание. Она ждала этого — готовилась к этому всю ночь, выстраивала слова, подбирала аргументы, — но услышать вслух оказалось иначе. Не как догадку, не как подозрение, а как факт, произнесённый майором в выглаженной форме, стоящим в больничном коридоре с запахом хлорки. Факт, который означал, что человек, с которым она прожила сколько лет, не просто изменил ей с другой женщиной — он, возможно, пытался убить человека, который лежал сейчас в палате, подключённый к аппаратам.
— Доказательства? — спросила она, и голос не дрогнул — она не позволила ему дрогнуть.
— Пока работаем, — ответил Котов, и в этих двух словах было столько всего, что Надежда вдруг поняла: он не скажет ей больше, чем должен. Не потому что не доверяет, а потому что понимает — если она знает слишком много, она становится опасной. Не для следствия. Для себя.
— Майор, — сказала она, и в её голосе проступила та самая тупая решимость, которая пришла к ней ночью у окна. — Я не прошу вас посвящать меня в детали. Я прошу об одном: если Тарасов — если это он, — не закрывайте меня от этого. Я имею право знать.
Котов смотрел на неё долго, оценивающе, словно заново определяя, кто перед ним — жена подозреваемого или свидетель, которого можно использовать. Потом чуть наклонил голову — не кивок, а скорее признание.
— Это не мне решать, Надежда Юрьевна.
Она кивнула и вернулась в палату, не оглядываясь. Майор работал по своим правилам, и эти правила включали контроль над каждым, кто находился рядом с Громовым. Включая её.
Валерий лежал в той же позе, отвернувшись к стене, но она видела по ритму монитора, что он не спал. Сердцебиение было ровным, но чуть чаще, чем ночью, — признак того, что он ждал и слушал. Надежда села на стул и положила руки на колени. Пальцы больше не дрожали. Разговор с Котовым выжал из неё всё — страх, сомнение, ту вязкую ночную тревогу, которая не давала уснуть. Осталось только сухое, выжженное спокойствие, похожее на послевкусие от слишком крепкого чая.
— Он подтвердил, — сказала она тихо, глядя ему в затылок. — Не прямо, но достаточно. Марат в списке. И не в конце.
Громов молчал. Потом медленно повернулся на подушке — движение давалось ему с видимым усилием, и она невольно потянулась помочь, но он остановил её коротким взглядом. Не отстранение. Предупреждение. Он хотел сделать это сам. Его лицо было серым от боли, но глаза — ясные, тёмные, абсолютно живые.
— Я знаю, — сказал он. Голос был хриплым, с надрывом, но каждое слово падало точно и веско. — Давно знаю. С того утра, как очнулся. Водитель не мог. Дежурный — слишком глуп для такого. Оставался один вариант. Я просто не хотел, чтобы ты узнала это от меня.
Надежда сглотнула. Вот оно. То, что она подозревала, что выстраивала по кусочкам всю ночь, — подтверждённое его тихим, усталым голосом. Марат. Капитан Тарасов. Тот, кто наливал ей чай по утрам и спрашивал, как прошёл день. Тот, чью измену она носила в себе как незажившую рану, не подозревая, что какой человек был с ней рядом.
В дверь зашёл майор Котов, остановившись у края больничной койкой, и смотрел на полковника. Он слышал его последние слова и ждал продолжение.
Громов помолчал, набирая воздух — грудь поднялась тяжело, неровно, и монитор отозвался ускоренным писком. Потом он заговорил, и Надежда поняла, что это не тот голос, каким он говорил ночью. Ночь была болью. Сейчас — было делом.
— Тарасов, — он произнёс фамилию как диагноз, — последние полтора года возил через себя закупки по управлению. ГСМ, запчасти, хоз. материалы. Схема была простая, как лом: накладные одни, по факту — другое. Разница — в карман. Не ему одному, но он был связующим. Без него ничего не двигалось.
Надежда слушала, не перебивая. Пальцы снова сжались в кулаки, но теперь — не от страха. От злости. Той самой, сухой и чистой, которая не нуждается в слезах.
— Я узнал случайно, — продолжил Валерий, и желваки на его скулах снова обозначились резче. — Аудиторская проверка вылезла на несоответствие в декабрьских отчётах. Сумма мелкая — на первый взгляд. Но я попросил поднять за квартал. Вылезло на восемьсот тысяч. Дальше — больше. Тарасов это понял. Знал, что я иду к рапорту. Знал, что рапорт — это трибунал, срок, конец всему, что он строил. И знал, что я поеду тем утром на проверку в участок.
Он замолчал. Дышал тяжело, рвано. Надежда видела, как дрогнула повязка на его груди — он хотел бы сесть, но тело не позволяло. Она молча подвинулась ближе, не касаясь, просто — чтобы он чувствовал, что она рядом.
— Восемьсот тысяч, — повторила она тихо. — Ради восьмисот тысяч он...
— Не ради денег, — перебил Громов. Голос стал глуше, но жёстче. — Ради того, чтобы не сесть. Тюрьма для него хуже смерти. Он не из тех, кто умеет сидеть.
Надежда сидела неподвижно, и единственным звуком в палате оставался мерный писк монитора. Восемьсот тысяч. Сумма, за которую Макар — Макар, который ходил с ней по магазинам, который выбирал шторы в гостиную, который смешил её пошлыми шутками на кухне поздно вечером, — продал чужую жизнь. Нет, не так. Он не продавал. Он рассчитывался. Расплачивался за свою шкуру, и Громов был просто препятствием, которое нужно было убрать с дороги. Как списанную деталь. Как неисправный механизм.
— А та женщина, — услышала она свой голос, и он прозвучал чуждо, будто принадлежал кому-то другому. — Его... с которой он...
Она не смогла закончить.
— Это тоже было не просто так, — сказал он тихо. — Тарасов не из тех, кто заводит связи на стороне ради связи. Ему нужна была страховка. Человек, который подтвердит, если понадобится, что был с ним.
Надежда закрыла глаза. Вот, значит, как. Измена тоже была деталью схемы. Не страсть, не увлечение, не усталость от брака — деталь. Мелочь. Она вспомнила, как Макар однажды вернулся домой поздно, пахнущий чужими духами, и объяснил это проверкой а участке. Она поверила. Она всегда верила, потому что не знала, как выглядит ложь, когда её произносит человек, с которым ты делишь постель. Теперь знала. Ложь выглядит как обычный вечер. Как чай. Как вопрос «как прошёл день».
