Большие тёмные глаза — такие же, как у отца, — с любопытством смотрели на Анну. Девушка прикусила губу, стараясь удержать в себе вихрь чувств, который грозил вырваться наружу.

— Возьмёшь его на руки? — улыбнулась Ферухе, и в этой улыбке было столько доверия и тепла, что Анна вдруг испугалась собственной неловкости.

Она бросила испуганный взгляд на подругу, потом на Чоксо. Верный вакхалиец уверенно кивнул, будто говоря: «Ты справишься. Он ждёт тебя». И этого кивка оказалось достаточно.

Анна осторожно взяла сына на руки. С их последней встречи прошло больше четырёх месяцев, и он заметно подрос, стал тяжелее, твёрже, будто уже начинал ощущать себя частью этого мира. Но чувства, всколыхнувшиеся в её груди, были теми же, что и в миг его рождения, — безграничные любовь и нежность, от которых перехватывало дыхание.

Её сын. Её малыш. Он всё больше становился похожим на Ардэна — в разрезе глаз, в линии бровей, в том, как чуть хмурился, будто уже сейчас пытался понять, что происходит вокруг. Лишь лунные волосы матери выбились из‑под чепчика тонким светлым локоном, напоминая о ней.

— Здравствуй, милый, — тихо произнесла Анна, и голос её дрожал, выдавая всю ту боль разлуки, которую она старалась не показывать. — Прости, что так долго…

Мальчик смотрел на мать своими тёмными глазами, будто старался запомнить каждое её движение, каждый оттенок голоса. А потом неожиданно растянул губы в беззубой улыбке — и в этой улыбке было столько света, что, казалось, он мог бы разогнать любую тьму.

***

Когда первые бурные эмоции понемногу улеглись, мальчик снова уснул — тихо, доверчиво, чуть поджав пальчики на ногах. В спальне Повелительницы собрались лишь те, кто с самого начала знал о существовании ребёнка: Ферухе, Чоксо, Нина, Тавер и Сайс. Нина хлопотала у столика — ставила чашки, раскладывала закуски и тихонько шикала на Тавера, который, пользуясь моментом, тайком утащил тарелку с печеньем. Сайс присел рядом с Чоксо — не столько чтобы поговорить, сколько чтобы просто быть рядом, разделить это редкое мгновение покоя. Анна и Ферухе стояли у кровати, где лежал маленький принц, и смотрели на него так, будто боялись, что он исчезнет, стоит им отвести взгляд.

— Я впервые вижу такого милого и послушного ребёнка, — тихо рассказывала Феру Анне, и в её голосе слышалась не просто нежность, а какое‑то тихое изумление, будто она сама не верила своему счастью.

— Спасибо, Феру. За всё, — искренне, без пафоса и громких слов, произнесла Анна. Она не стала перечислять, за что именно благодарит, — и так было понятно: за то, что берегла сына, за то, что была рядом, когда самой Анне приходилось стоять перед лицом бури.

Феру улыбнулась и обняла подругу. И в этом объятии Анна вдруг почувствовала что‑то новое — не просто тепло дружбы, а какую‑то едва уловимую перемену. Отстранившись, она с приятным удивлением посмотрела на Ферухе. Та смущённо улыбнулась, опустив ресницы.

Зоркая Нина, не выпускавшая из рук тарелку, тут же подметила неладное.

— Девчонки? — позвала она, будто пыталась поймать ускользающую тайну.

Со своего места поднялся Чоксо и помог ей снять плащ, который она всё ещё не сняла с дороги. И тогда все смогли заметить то, что первым делом бросилось в глаза Анне: на запястье Ферухе поблескивал тонкий брачный браслет. Чоксо, словно понимая, что от объяснений не уйти, задрал рукав своей рубашки — и все увидели парный браслет, точно такой же, только чуть шире, будто созданный для его сильной руки.

— Да ладно, — выдохнула Нина, выражая всеобщее изумление. В этом коротком слове уместилось всё: и недоверие, и восторг, и лёгкая обида, что они ничего не сказали раньше.

— И это не всё, — тихо сказала Феру и мягко, почти неосознанно, положила руку на живот. Но тут же, вспыхнув от смущения, спрятала лицо на груди мужа.

Чоксо с лёгкой, гордой улыбкой по‑хозяйски положил руки ей на плечи. Они не просто тайно поженились — Феру уже носила его дитя.

Анна первой бросилась к ним, чтобы обнять и поздравить, и в этом порыве не было ни капли ревности или обиды — только чистая, звенящая радость за тех, кого она любила. К ней тут же присоединились Нина и Сайс, а Тавер, не теряя ни секунды, хлопнул Чоксо по плечу:

— Вот это я понимаю! Поздравляю, друг!

И против обыкновения Чоксо не стал отшучиваться или отмахиваться. Он лишь кивнул, и в этом кивке было столько благодарности и тихой гордости, что все невольно заулыбались. Анна и Нина наперебой обнимали Ферухе и требовали подробностей, будто хотели впитать в себя каждую мелочь этой истории. Эмоции переполняли комнату, звенели в воздухе, и своими громкими голосами они невольно потревожили сон малыша.

Мальчик завозился, поджал ножки, будто пытался спрятаться от шума, и все тут же замерли, затаив дыхание. Когда стало ясно, что он не проснулся, а лишь недовольно поморщился во сне, взрослые на цыпочках отошли к столикам, где уже дымился чай, и продолжили разговор шёпотом, чтобы не спугнуть хрупкое спокойствие ночи.

— Я всегда знал, что этим всё и закончится, — уверенно, но с мягкой улыбкой произнёс Сайс. Для него эти двое давно стали чем‑то вроде родителей — строгих, надёжных, тех, на кого можно положиться, даже если весь мир пойдёт прахом.

За чаем Ферухе и Чоксо рассказали, как провели эти месяцы: о дорогах, о ночах под открытым небом, о том, как учились быть семьёй. Нина вставляла свои истории, добавляя красок и смешных деталей, и комната наполнялась не только ароматом чая, но и ощущением того, что, несмотря на все бури, здесь есть островок тепла, где можно просто быть собой.

Они разошлись отдыхать только тогда, когда за окнами начало сереть небо, уступая место рассвету. Усталость наконец взяла своё, но в сердцах у каждого осталось что‑то тёплое — чувство, что, как бы ни бушевал шторм снаружи, внутри этого круга они всегда найдут опору друг в друге.

***

— Я хочу скрыть существование сына как можно дольше, — тихо, но твёрдо произнесла Анна, и в этой фразе прозвучала отчаянная попытка уберечь самое дорогое от холодного дыхания политики.

Сославшись на лёгкое недомогание, она весь день не покидала своих покоев. Вокруг кипела суматоха: шли переговоры о статусе империи, уточнялись границы новых территорий, готовились списки гостей на коронацию — но Нина твёрдо держала оборону у дверей госпожи. Советница отсылала просителей с той особой вежливой непреклонностью, которая действовала надёжнее любых угроз. И делала это так искусно, что никто даже не осмеливался настаивать. Благодаря этому Анна смогла провести с сыном весь день — без церемоний, без отчётов, без тяжёлых взглядов советников.

— Я позабочусь, чтобы у твоих покоев дежурили только доверенные люди, — решила Нина, расправляя складки плаща и возвращаясь к привычному ритму дел. — Поскольку Ферухе сейчас лучше поберечь себя, уборку и всё прочее поручим Абби.

Верный евнух прибыл в Иррилию вместе с делегацией Аркахаллы на совет континента. Анна никогда не забудет, как этот круглый, лысый мужчина со слезами на глазах бросился в объятия Нины — будто она была для него не просто госпожой, а целым миром. Успокоить его удалось лишь твёрдым обещанием, что больше Нина никогда не оставит его так надолго.

Анна лежала на кровати рядом с сыном. С другой стороны от малыша, вытянувшись и положив голову на лапы, устроилась Луна. Её синие глаза внимательно следили за маленьким человеком — в них читались и любопытство, и какая‑то древняя, волчья осторожность. В последнее время любимица Повелительницы стала чаще прятаться по укромным углам и подолгу спать. Анна всё сильнее тревожилась, даже вызывала к себе Руко — варгал осмотрел волчицу, но ничего подозрительного не заметил. Тревога не уходила, и, несмотря на усталость после дороги, Анна попросила Чоксо тоже взглянуть на Луну.

Вакхалиец, закончив осмотр, хитро улыбнулся и покачал головой:

— Скоро она будет вести себя как раньше. Не переживай.

И сейчас Луна действительно не вызывала опасений. Ребёнок протянул к ней ручку, и волчица, сохраняя всё то же насторожённое любопытство, коснулась маленькой ладошки своим холодным носом. Мальчик залился смехом — лёгким, звонким, будто рассыпались по комнате солнечные искры.