— Не дорос ещё, — огрызнулась Нина, но в её словах не было настоящей злости — лишь привычная колкость, ставшая почти лаской.

— Нужно признать, что он уже стал одним из нас, — спокойно заметила Анна, и её голос прозвучал как окончательное решение, не терпящее возражений.

— К тому же он под клятвой, — тихо добавила Ферухе, словно это было самым важным аргументом из всех.

— Ну, не знаю, — не унималась Нина, но все понимали: это уже не недоверие, а просто её способ держаться на расстоянии, не показывая, как сильно она привыкла к нему. — Лично я до сих пор ему не доверяю.

Но в комнате повисла тишина, в которой все без слов признали: Тавер действительно стал частью их маленькой, сплочённой команды. И потому Анна решилась — она раскрыла перед ним свою историю, обнажила ту часть своей души, которую берегла пуще жизни.

Тавер был… удивлён. Это было слишком слабо сказано. Он был потрясён до глубины души. Его рука непроизвольно взметнулась вверх и взъерошила волосы на затылке, будто он пытался привести в порядок не причёску, а собственные мысли. Первым вопросом, который сумел сорваться с его губ, был:

— Известно ли об этой тайне вашему королю?

Анна ответила честно:

— Об этом знают лишь те, кто сейчас находится в этой комнате, и генерал Тадж. А ещё — ты. Но помни о клятве, которую принёс, и о том, что ждёт того, кто посмеет её нарушить.

Тавер медленно склонился в почтительном поклоне, и в этом движении было не только уважение, но и признание чего-то большего — признание её власти, её силы и той невероятной ноши, которую она несла.

— Спасибо вам, светлейшая, за доверие, — проговорил он тихо, и в этих словах прозвучала вся его благодарность, вся его готовность стоять рядом, даже если впереди их ждала неизвестность.

Повелительница чутко уловила эту перемену: за привычной маской беззаботности, которую Тавер так ловко носил, в этот миг проступила чистая, неприкрытая искренность. И Анна поняла — он не играл, не пытался казаться храбрее или равнодушнее. Он действительно был здесь, целиком и полностью, со всеми своими сомнениями и страхами.

Тогда она заговорила — не спеша, будто каждое слово приходилось вынимать из самых тёмных уголков души. В общих чертах она обрисовала свой замысел, и в тишине кабинета эти слова прозвучали как приговор. Многолетняя игра, сплетённая из тысяч мелких ходов, из взглядов, намёков, тайных распоряжений и предательств, сводилась к одной беспощадной цели: низвергнуть короля Астарина Григориана Лиффинстена в бездну отчаяния.

Анна хотела, чтобы он познал ту самую пустоту, которая когда‑то поглотила её семью. Не просто лишиться власти — нет, этого было бы слишком мало. Она жаждала, чтобы Лиффинстен прочувствовал каждую ступень падения: чтобы от него один за другим отворачивались союзники, будто он уже стал призраком, тенью прежнего владыки; чтобы он терял страну — кусок за куском, как теряют кровь, капля за каплей; чтобы утратил семью, людей, доверие тех, кто клялся ему в верности; чтобы с его головы сорвали корону, а из рук вырвали трон.

Она хотела видеть, как рушится его мир — медленно, неотвратимо, жестоко. И только когда он до дна испьёт чашу унижения и потери, только тогда она сможет сказать, что долг перед родными исполнен, что их боль наконец нашла свой отголосок в боли того, кто всё это устроил.

***

Они достигли Оттаморы на закате — в тот час, когда небо наливалось густой багрянцем, а тени становились длинными и зловещими. Путь их пролегал через торговую площадь, и Анна едва узнала это место. Прежде здесь кипела жизнь: над площадью витал густой запах пряностей и кожи, звенели монеты, зазывалы выкрикивали хвалебные речи, расхваливая «товар», а на помостах стояли рабы — испуганные, но ещё не утратившие робкой надежды. Теперь же площадь была пуста, словно её вымели не только от людей, но и от самой памяти о прежней суете. На помостах больше не теснились люди, не слышалось криков, не звенели кошельки. Тишина лежала на площади тяжёлым покрывалом. Это было первое и непреложное условие Анны: пока Джэбрал не примет этот запрет, он не станет властелином этих земель.

Сама не заметив того, Анна свернула на единственную дорогу, намертво врезавшуюся в её память. Она вела к одному из дворов — ничем не примечательному на первый взгляд. Такой же просторный двор, множество построек, а в центре — большой двухэтажный дом из красного кирпича, где прежде жил хозяин. Всё здесь было знакомо до боли, до щемящего чувства в груди, которое Анна старательно прятала за маской холодной решимости.

Она знала, что Тиэл Вижна больше нет в живых — об этом позаботился Ардэн. Но кто теперь стоял во главе этого места? Этот вопрос висел в воздухе, тяжёлый и неотступный.

Спешившись, отряд замер напротив деревянных ворот. Ферухе и Нина с любопытством озирались по сторонам — они не знали, что это за место, и даже не догадывались, что именно здесь Анна когда‑то жила как рабыня. Лишь Сайс и Чоксо хранили молчание, понимая всё без слов. Эти двое знали, какую цену она заплатила за каждый свой шаг, помнили её боль и стыд, её бессилие и ярость. Они встали рядом с Анной, плечом к плечу, выражая молчаливую поддержку — ту самую, что порой дороже любых слов.

По едва заметному знаку Анны Чоксо подошёл к воротам вплотную и громко постучал. Во дворе тут же залились лаем собаки — их голоса прозвучали резко, почти угрожающе. Вскоре небольшое окошко в воротах приоткрылось, и в проёме показался хмурый лоб, прищуренные глаза и кривая, некогда сломанная переносица дежурного.

— Чего надо? — буркнул мужчина, голос его звучал грубо, с налётом привычной подозрительности.

— Госпожа желает поговорить с хозяином, — чётко, выговаривая каждое слово всеобщего языка, произнёс Чоксо.

— Хозяина дома нет. Шли бы вы по добру, по здорову, а то сейчас собак спущу! — рявкнул дежурный, и в его словах слышалась не столько угроза, сколько желание поскорее избавиться от незваных гостей.

Видя, что такими методами дела не решить, Тавер мягко отодвинул Чоксо в сторону и встал так, чтобы человек в окошке мог его разглядеть. И его не просто увидели — его узнали. В глазах дежурного мелькнул испуг, а следом послышался тихий, сдавленный вздох и приглушённые ругательства.

— Да‑да, это я, — произнёс Тавер с самодовольной, чуть насмешливой улыбкой, словно наслаждаясь этим мгновением. — А теперь будь хорошим мальчиком и открой эту дрянную калитку. Моя госпожа не любит ждать. Долгое ожидание портит ей настроение, а когда оно портится у неё, оно сильно портится и у меня.

Мужик за воротами оказался понятливым. Окошко тут же захлопнулось с резким стуком. Послышался скрежет отодвигаемого засова, а затем ворота со скрипом отворились, будто неохотно уступая дорогу непрошеным гостям.

Тавер бросил на Чоксо победный взгляд, но вакхалиец по‑прежнему не обращал на него внимания. Спокойно отступив в сторону, он уступил дорогу своей госпоже. Анна вошла во двор, ступая твёрдо и ровно, будто каждый шаг был заранее просчитан. Рядом с ней мягкой, бесшумной поступью шла огромная белая волчица — Луна. Её присутствие добавляло сцене какой‑то первобытной силы, словно сама природа шла рядом с Повелительницей.

Люди, выскочившие на шум, при виде Тавера начинали нервно переглядываться, бормотать ругательства и отступать на шаг. Кто‑то, вероятно, новый управляющий, низко поклонился Таверу и принялся быстро лепетать что‑то, нервно комкая в руках какую‑то тряпку. Они даже не подозревали, кто на самом деле владел этой властью — кто стоял перед ними, спокойный и холодный, словно сама судьба.

Анна не обратила на них внимания. Она шла дальше, вглубь двора, мимо больших длинных сараев, где когда‑то держали рабов. Теперь они были пусты, двери распахнуты настежь — словно нарочно, чтобы каждый мог убедиться: здесь больше нет пленников. Это была не просто пустота — это была демонстрация, знак перемен, пусть и вымученных, горьких.

Но Повелительница не остановилась. Она продолжала идти вперёд, огибая сараи, углубляясь в лабиринт построек. Строения постепенно сменялись открытыми загонами и покосившимися бараками — эти, напротив, были наглухо закрыты. На каждой двери висели тяжёлые металлические замки, холодные и неприступные, будто скрывали за собой не просто вещи, а чьи‑то сломанные судьбы.