Они оставили вождя Даржанхана одного — среди тишины зала, среди тяжести слов, которые теперь нельзя было забыть, и среди груза ответственности, который внезапно стал невыносимо тяжёлым.

Король Астарина Григориан Лиффинстен метался по тронному залу, словно загнанный в клетку хищник. Семь месяцев с начала наступления на Аркахаллу — и ни шага вперёд. Армия этой девчонки держала оборону так крепко, будто сама земля встала на её сторону: отбивала каждую атаку, не давая врагу даже краешком сапога ступить вглубь страны. Но хуже всего было то, что аркахаллонцы и сами не спешили переходить в наступление. Эта изматывающая неподвижность, эта упрямая стойкость превращали военную кампанию в насмешку — и не над рядовыми воинами, а над самим королём, над славой Астарина, некогда считавшегося одной из сильнейших держав.

Союзники разбегались, как перепуганные зайцы. Первым откололся король Тикула: прислал письмо, в котором сухо, но однозначно отказывался от союза. Даже между строк сквозил неприкрытый страх — страх перед Повелительницей. Он боялся её настолько, что, не считаясь с ущербом для собственной страны, разорвал все договорённости. Следом Левиния склонила голову перед Аркахаллой, став её вассальным государством. Регент при малолетнем короле особенно бесил Григориана: ещё с тех пор, как предал своего ученика и переметнулся под крыло «этой девки», он казался королю воплощением коварства. Григориан был почти уверен, что вся эта идея — его рук дело.

Дела с Оттаморой шли и того хуже. Там сменилась власть, и новые хозяева стали невыносимо привередливыми: отказывались брать заказы, придирались к каждому слову. Григориан и сам не горел желанием связываться с их главарем — тот казался ему безумцем, готовым на любую авантюру. А Оттамора и без того слыла проклятым местом, куда даже демоны заглядывали с опаской.

В довершение ко всему шпионы в Эрадасе исчезали один за другим, словно их поглощала сама тьма. А царь Эрадаса явно что‑то замышлял. Когда Григориан попытался напомнить ему, кто здесь хозяин, пригрозив благополучием его сестры — той самой, что оказалась в руках графа как плата за карточный долг, — выяснилось, что девушку уже выкрали какие‑то пронырливые тени, надеясь сорвать неплохой выкуп.

Единственной надеждой оставались Каурия и Иррилия. Каурия ещё могла предать, но Аджерхан был полностью в его власти. И уж он, Григориан, подскажет этому степному простофиле, как потребовать поддержки у зятя — наследного принца Сорина.

А внутри дворца вновь поднимала голову смута. Казалось, все недовольные либо затаились, либо нашли могилу, но нет — нашлись глупцы, что по‑прежнему шептались о королеве и её сыне. Они жаждали свергнуть короля и посадить на трон шестилетнего мальчика, а королеву сделать регентом. Григориан с горечью признавал: мальчишка был его единственным кровным ребёнком, иначе он давно избавился бы и от него, и от его матери. Можно было бы убрать только королеву, а мальчика превратить в послушную марионетку. Но род королевы был богаче самого королевского, а казна Астарина, истощённая затянувшейся войной с Аркахаллой, почти опустела. Король вынужден был брать в долг у этого семейства. Убей он королеву — и они тут же перекроют доступ к деньгам, потребовав вернуть всё до последнего медяка. А такой суммы у него не было.

Приходилось терпеть существование этой холодной женщины. Худая, с острыми, будто высеченными из льда скулами, она сидела напротив, и один её взгляд, пронзительный и равнодушный, как зимний ветер, вызывал у Григориана глухую досаду. В отличие от неё, Айлин, сидевшая по правую руку от короля, словно излучала жизнь: румянец на щеках, плавные изгибы фигуры, взгляд, в котором читалась не покорность, а понимание. Она разделяла его взгляды, поддерживала его решения, её советы нередко спасали от опрометчивых шагов. Именно её он хотел видеть рядом — не как украшение, а как опору. Григориан верил: Айлин родит ему сыновей, сильных и достойных, способных унаследовать трон. Ради неё он был готов обрушить мир к её ногам.

Но пока приходилось мириться с присутствием жены, с её молчаливым, ледяным осуждением, которое портило даже вкус еды. Айлин же, напротив, будто согревала сам воздух вокруг, и в её близости король находил хоть какое‑то утешение среди хаоса, что стремительно разрастался вокруг него.

В зал ворвался стражник — тяжелые двери едва не слетели с петель от его стремительного рывка. Он рухнул на одно колено перед королём, склонив голову так низко, что почти коснулся лбом пола, и выпалил, глотая слова от спешки:

— Ваше величество, командующий Эшлин поймал шпиона Аркахаллы!

Взгляд короля вспыхнул хищным огнём, а на губах расползлась жёсткая, почти звериная усмешка — будто он наконец учуял запах крови после долгих бесплодных поисков.

— Привести, — отрезал он, и голос его прозвучал как удар хлыста.

Стражник снова поклонился и метнулся прочь, торопясь исполнить приказ. Прошло совсем немного времени, и в столовую вступила целая процессия. Впереди шагал командующий Эшлин, прямой и гордый, словно сам привёл победу. За ним двое стражей волокли девушку — избитую, с кровавыми подтёками, расплывшимися по коже, в рваной одежде, которая едва прикрывала тело. Замыкал шествие тот самый стражник, будто боялся отстать и упустить хоть миг происходящего.

Не дойдя до стола, процессия замерла. Стражи грубо швырнули девушку на колени. Рваное платье, державшееся на честном слове, соскользнуло с плеча, обнажив часть груди. Королева Эриэлла невольно поджала губы, и в её глазах мелькнуло тихое, горькое сочувствие. Она не могла смотреть на это спокойно — даже если перед ней была шпионка, даже если она служила той, кто бросила вызов королю.

— Ваше величество, докладываю, — снова склонился Эшлин, чеканя слова, будто каждое из них было наградой. — Я поймал шпионку Повелительницы. Эта девка пыталась втереться ко мне в доверие, но я раскусил её замысел.

Король Григориан резко поднялся со своего места. Проходя мимо командующего, он хлопнул его по плечу — жест, в котором было больше торжества, чем благодарности. Потом замер напротив девушки, разглядывая её с холодным, почти научным интересом, как разглядывают редкий, ядовитый цветок.

— Значит, ты и есть шпионка той дряни, — протянул он, растягивая слова, будто пробуя их на вкус. — Как ты сюда пробралась? Что успела узнать?

Девушка молчала. Левый глаз её распух и не открывался, правый же был устремлён прямо на короля — и в этом взгляде не было ни страха, ни мольбы, ни даже боли. Только презрение, холодное и упрямое, словно она смотрела не на монарха, а на жалкого, ничтожного человека.

— Отвечай! — рявкнул король и с силой ударил её по лицу.

Удар был тяжёлым, хлестким. Девушка сплюнула кровь на пол и подняла голову — гордо, упрямо, будто сама боль только укрепляла её волю. Только теперь королева заметила, что у пленницы не хватает нескольких зубов. Их, видимо, выбили ещё до того, как привели сюда. Король снова занёс руку. На этот раз удар сбил девушку с колен — она рухнула на пол, но тут же попыталась подняться, опираясь на дрожащие руки. Его величеству этого показалось мало. Он схватил её за волосы, рванул вверх, заставляя смотреть себе в глаза.

— Отвечай, дрянь! — прошипел он ей в лицо, и дыхание его стало тяжёлым, горячим, пропитанным гневом.

Королева Эриэлла прикрыла глаза, будто пытаясь отгородиться от этой картины, хотя знала, что не сможет.

— Обязательно делать это здесь? — тихо, но твёрдо спросила она, и в голосе её прозвучала не просьба, а горькая усталость от бесконечного унижения.

Ей было жаль эту несчастную. Как бы странно это ни звучало, Повелительница Аркахаллы вызывала у неё уважение — женщина, осмелившаяся противостоять королю, уже заслуживала почтения. И вдвойне Эриэлле нравилась эта сила, потому что она была направлена против того, кто каждый день ломал её собственную гордость.

— Я не спрашивал твоего мнения, дорогая супруга, — грубо оборвал её Григориан, швырнув девушку в сторону, словно ненужную тряпку. Потом он резко повернулся к командующему, будто сбрасывая с себя ярость, чтобы заняться делом. — Что удалось выяснить?