Беременность сделала Анну ещё более уязвимой на вид — словно тонкая скорлупа, под которой прячется нечто огромное и древнее. Рядом с крепкой, тренированной Маолан, с её резкими, будто высеченными из камня чертами лица, Анна и правда напоминала маленького крольчонка рядом с волчицей. Но Даржанхан уже понял: это обманчивое впечатление. На самом деле всё было ровно наоборот. Сила скрывалась не в мускулах и не в стальном взгляде, а в той тишине, которая повисала в воздухе, стоило Анне заговорить.

— Муж мой, а что думаешь об этом ты? — тихо, так, чтобы услышал только он, спросила жена вождя.

Даржанхан поднял на неё взгляд. В этом жесте не было ничего необычного для него, но для остальных в зале это выглядело почти как вызов устоявшемуся порядку. Ведь у вакхалийцев женщины не имели права голоса: сперва они подчинялись отцу, потом — мужу, и их мудрость редко выходила за пределы домашнего очага. Некоторые мужчины и вовсе брали себе нескольких жён, если могли их прокормить. Но у вождя была только одна. И он всегда ценил её ум и проницательность, делился с ней сомнениями и прислушивался к её словам. Сейчас в её глазах читалось волнение, и он понимал его без слов: спустя столько лет вернулся её старший брат — Чоксо. Если совет решит выставить Повелительницу за ворота, Чоксо снова уйдёт вслед за ней. Ведь он теперь человек Анны Баладжар, и его верность принадлежит не степи, а ей.

Споры разгорались всё сильнее, голоса сталкивались, как клинки, высекая искры. Мнения разделились почти поровну, и чаша весов колебалась, не решаясь склониться ни в одну сторону. Вождь и сам пребывал в разладе с собой: как поступить правильно? Кого поддержать — голос осторожности или голос расчёта?

Помощь пришла оттуда, откуда её меньше всего ждали. Тяжёлые двери медленно отворились, пропуская в зал старуху, древнюю, как сама степь. Она шла медленной, шаркающей походкой, опираясь на резную деревянную клюку, будто каждый шаг давался ей с трудом, но в самой её осанке чувствовалась не слабость, а вековая сила. Не спеша, она прошла прямо в центр зала и замерла у священной чаши, вокруг которой собирались духи предков. Все присутствующие почтительно склонили головы — даже самые упрямые спорщики стихли, признавая её право говорить.

Старуха замерла, прикрыв глаза, словно прислушиваясь к шёпоту ветра, к голосу самой земли. Потом подняла голову, и её голос, неожиданно бодрый и чистый для столь преклонных лет, разнёсся по залу:

— Я пришла передать волю предков и самой Великой Степи, — произнесла она, и тишина стала такой плотной, что можно было услышать, как падает перо. — Их воля такова: дети Степи должны поддержать Белую Волчицу.

— Что?..

— Поддержать?..

— Это воля Вакхалии?..

Снова поднялся гул, голоса зазвучали громче, в них слышались и недоверие, и страх, и даже протест. Но шаманка не обращала на это внимания. Она стояла неподвижно, прикрыв глаза, будто уже не здесь, а где‑то там, где шепчутся тени предков.

Наконец вождь поднял руку — и зал мгновенно стих, будто кто‑то задул пламя.

— Я принял решение, — голос Даржанхана прозвучал не громко, но твёрдо, и в нём не было ни капли сомнения. — Вакхалия выслушает Повелительницу Аркахаллы. И если это будет в наших силах, если это не потревожит мир в наших домах и не нарушит покой наших людей, мы окажем ей помощь — так, как того желают наши предки.

Совет склонил головы, принимая его слово. Решение было вынесено.

***

— Хотите узнать, что мне нужно? — снова повторила Анна, будто смакуя сам вопрос, словно он был не просьбой, а испытанием. — Вам не кажется, что этот вопрос стоило задать ещё в нашу первую встречу? Впрочем, не суть. Мне нужно не так уж и много. Окажите поддержку Аркахалле в войне с Астарином.

Повелительница опустила руку и привычно погладила Луну — лёгкое, почти незаметное движение, в котором не было ни показной ласки, ни желания успокоить зверя.

— Чего-то такого я и ожидал, — тихо вздохнул вождь, и в этом вздохе прозвучала не усталость, а горькое признание: он уже догадывался, к чему идёт дело, и не находил в этом ни радости, ни облегчения.

— Скажу откровенно, — продолжил он, глядя Анне прямо в глаза, без увёрток и дипломатии, — сейчас я не вижу выгоды для Вакхалии в этом союзе. Что мы получим в случае согласия?

— Возвращение территориальных границ, захваченных королём Вайном Третьим, — спокойно перечислила Анна, будто зачитывала сухой отчёт, а не решала судьбы народов. — А также освобождение всех проданных в рабство вакхалийцев. Мне доподлинно известно, что воины Астарина совершают набеги на ваши земли и уводят людей, чтобы продать их как рабов, прикрываясь именем работорговцев из Отамморы.

Вождь нахмурился. Слова её били точно в цель — в те самые раны, о которых в степи не любили говорить вслух. Да, когда-то вакхалийцы сами славились тем, что брали пленных и обращали их в неволю. Но времена менялись. Ещё отец Даржанхана и Аджерхана запретил рабство, и если Даржанхан послушно следовал воле отца, то Аджерхану такой порядок пришёлся не по нраву. Именно это стало одной из причин, по которой он покинул родной дом и создал свой клан варваров — тех самых, что обрушились на Иррилию, сея смерть и хаос.

— Это весьма… выгодные условия, — начал было вождь, подбирая слова, будто боялся, что любое из них может стать роковым.

— Но самое главное, — резко перебила его Анна, и в её голосе прозвучал металл, холодный и безжалостный, — вы обязаны взять на себя ответственность за погибшую королевскую семью Иррилии и за многие другие жизни, загубленные руками вашего брата.

Даржанхан напрягся, будто в него вонзили невидимый клинок.

— Я не понимаю, когда наш разговор свернул в сторону моего брата? — произнёс он, и в его тоне слышалась не столько обида, сколько попытка удержать ускользающий контроль над разговором.

Анна продолжала гладить Луну, не поднимая взгляда. Её поза казалась почти безмятежной, но именно эта невозмутимость пугала больше всего. А вот то, что по-настоящему заставило вождя вздрогнуть, — это неожиданная кривая усмешка Чоксо, стоявшего за спиной Повелительницы. В его глазах мелькнул опасный блеск, острый, как лезвие кинжала, и Даржанхану вдруг стало не по себе. Эти двое явно знали что-то, чего не знал он, и эта тайна висела в воздухе, тяжёлая и неумолимая.

Наконец Анна подняла голову и посмотрела на вождя прямо, без злорадства, без вызова — просто как человек, который видит всё насквозь.

— Именно по указке короля Астарина ваш брат напал на Иррилию, — проговорила она ровным, бесстрастным тоном, будто перечисляла сухие факты, а не рушила привычные представления о мире. — Король выделил ему людей, которые замаскировались под вакхалийцев, чтобы бросить тень на ваш народ. Он же дал деньги на подкуп советников погибшего короля. Поэтому сейчас Иррилия, оказавшись под властью вашего брата, стала главным военным союзником Астарина. К тому же Аджерхан, в свою очередь, заручился поддержкой Сорина, выдав свою дочь замуж за их наследного принца.

Даржанхан слушал её и с каждой фразой всё яснее понимал, почему целая страна, веками привыкшая к власти мужчин, склонила голову перед этой хрупкой девушкой. Её знания и умение складывать разрозненные кусочки в единую картину граничили с чем-то сверхъестественным. Даже ему, вождю Вакхалии, соседу и брату Аджерхана, были неизвестны эти подробности. А ведь именно он должен был знать всё.

— Вы — вождь всей Вакхалии, — продолжала Анна, и теперь в её голосе звучала не просьба, а приговор, облечённый в форму возможности. — Аджерхан был вашим подданным. Вы несёте ответственность за каждого жителя степи. Вы не смогли усмирить его жадность и гордыню. Я хочу дать вам шанс всё исправить. Пока Аркахалла будет сдерживать Астарин на границе, вы возьмёте на себя Аджерхана. Я дам вам время на раздумья, но немного. Мои войска едва удерживают натиск астаринцев. Долго так продолжаться не может. Астарин должен поплатиться.

С этими словами Повелительница повернулась и, не оглядываясь, направилась к выходу. Чоксо молча последовал за ней, и даже его шаги звучали как приговор — ровные, уверенные, не терпящие возражений.