— Нет, вы можете ошибаться, — твёрдо произнесла Анна, и голос её прозвучал ровно, но в нём слышалась дрожь, которую она тщетно пыталась скрыть. — На данный момент единственным признаком этой гипотезы служит лишь метка. Но как же метки моих людей?

Саилин вопросительно подняла бровь, будто сама удивилась, что об этом вообще нужно спрашивать.

Повелительница обернулась к своим людям. Чоксо и Ферухе, не дожидаясь приказа, тут же обнажили плечи, показывая свои знаки. Жрица поднялась на ноги и подошла к ним. Рассмотрев метку Чоксо, она повернулась к Ферухе. Так же, как и с Анной, Саилин прикоснулась к знаку и что‑то зашептала. Но на этот раз не последовало ни вспышек, ни потрясения — реакция была куда спокойнее. Ещё раз взглянув на знак Чоксо, жрица обернулась к Повелительнице.

— Это, несомненно, божьи метки, — вынесла она вердикт, и в её словах не было ни капли сомнения. — Но эти метки — лишь подтверждение данной богам клятвы. И это ещё раз подтверждает вашу с ними связь.

— Нашу связь? — не поняла Анна.

— Смею предположить, что все эти клятвы так или иначе связаны с вами. Любая другая клятва такого эффекта не имела бы.

Анна не могла не признать, что в словах жрицы была логика. Но разум всё ещё отчаянно сопротивлялся, цепляясь за любую возможность отвергнуть эту правду.

— Вижу, вы мне не верите, — хмыкнула Саилин, в её взгляде мелькнуло упрямое, почти дерзкое удовлетворение человека, который готов поставить на кон всё, лишь бы доказать свою правоту. — Я докажу.

Повелительница посмотрела на жрицу. Остальные не спешили вмешиваться в этот напряжённый диалог, будто боялись нарушить хрупкое равновесие.

— Клянусь богам, что до последнего вздоха буду верна королевскому дому Фринстана, — произнесла Саилин. Её голос прозвучал твёрдо, но в нём угадывалась тень вызова — ведь все знали: жрицы Арабы верны только храму и богине. Становясь на божий путь, они отказывались от всего смертного, от любых земных привязанностей.

С этими словами женщина показала свои руки и даже оголила плечи — кожа была абсолютно чистой, без единого знака.

— Клянусь богам, что буду беречь жизнь Анны Баладжар до последнего своего вздоха, — проговорила жрица, и едва последние слова слетели с её губ, вспышка боли исказила её лицо. Под изумлёнными, почти испуганными взглядами присутствующих на её коже начал проступать узор — тонкий, золотой, неотвратимый.

— Саилин! — возмущённо воскликнула Маолан, и в её взгляде не было ничего хорошего: он обещал жрице серьёзный разговор позже.

Анна прекрасно поняла причину её негодования. Одно дело — терпеть на своей территории храм и его служителей, которые хоть и «отринули всё смертное», но всё равно оставались подданными королевства. И совсем другое — когда эти люди дают клятву верности правителю чужого государства. Сама Анна вряд ли пришла бы в восторг, если бы кто‑то из её приближённых принёс подобную клятву чужому монарху.

— Такая яркая демонстрация была ни к чему, — спокойно, но с отчётливой ноткой упрёка произнесла Повелительница.

— Служить избранной богини — долг каждого жителя храма Арабы, — упрямо заявила жрица, не опуская взгляда.

— Ваше высочество, — обратилась Анна к Маолан, которая всё ещё метала глазами молнии в сторону жрицы, — можете не волноваться. Я никогда не воспользуюсь этой возможностью во вред Фринстана.

— Кхм, — Маолан отвела взгляд в сторону, слегка нахмурившись. Ей явно было не по себе от того, что её мысли так легко прочли. Анне даже показалось, что принцесса чуть смутилась — редкий, почти неуловимый момент уязвимости, который тут же сменился привычной сдержанностью.

— Выходит, что этот знак не имеет ничего общего с данной когда‑то клятвой? — задала важный вопрос Нина, нарушив повисшую тишину.

— Скорее всего, — задумчиво произнесла Саилин, будто взвешивала каждое слово на невидимых весах. — Клятва стала отправной точкой. Когда вы, светлейшая, дали клятву богам, они обратили на вас свой взор и избрали вас. Уверена, что даже после выполнения клятвы знак не пропадёт. Он — не печать обязательства, а знак принадлежности.

Степи Вакхалии раскинулись перед ними — бескрайние, живые, дышащие ветром. Зелёная волна тянулась до самого горизонта, будто сама земля здесь была иной: не холодной и чужой, а тёплой, почти ласковой. Анна застыла, вглядываясь в этот простор, и впервые за долгие годы ненависть, въевшаяся в душу из‑за Аджерхана, вдруг дрогнула, не в силах устоять перед этой первозданной красотой. Она ненавидела всё, что связано с Вакхалией, — но теперь, стоя посреди этого зелёного моря, чувствовала, как в груди разгорается странное, тихое тепло, словно степь шептала: «Ты не обязана всегда помнить только зло».

Повелительница обернулась к Чоксо. Что творилось в его душе — спустя столько лет вновь ступить на родную землю? Мужчина стоял с закрытыми глазами, сложив руки на груди, и что‑то тихо шептал — то ли молитву, то ли слова, обращённые к ветру, к земле, к памяти предков. Анна не стала тревожить его: в этом молчании было что‑то священное, слишком личное, чтобы вторгаться.

— Красиво, — тихо выдохнула Ферухе, будто боялась спугнуть мгновение.

Чоксо, не открывая глаз, улыбнулся — лёгкой, едва заметной улыбкой, в которой было столько облегчения, что она казалась почти светлой молитвой. Слова девушки отозвались в нём, согрели, как тёплый луч солнца после долгой зимы. Спустя время он открыл глаза, и в них читалась тихая радость — будто сама степь возвращала ему утраченное. Не раздумывая, он тронул поводья, направляя лошадь вперёд, и отряд послушно двинулся следом.

Даже спустя столько лет вдали от родных мест Чоксо держался уверенно, будто степь сама подсказывала ему путь. Анна же, глядя по сторонам, лишь мысленно ругала себя: она не имела ни малейшего представления, где искать поселение вакхалицейцев. Ей твердили, что это народ кочевников — сегодня здесь, завтра там, — и она, к своему стыду, ни разу не спросила у Чоксо, как живёт его народ. Теперь эта небрежность жгла изнутри, словно горький упрёк самой себе.

К вечеру добраться до поселения не удалось. Чоксо привёл их к небольшому ручью, тихому и прозрачному, где они и разбили лагерь. В воздухе витал запах травы и дыма, а небо наливалось сумерками, рассыпаясь первыми звёздами.

— Мы доберёмся до Асохи к обеду, — спокойно сообщил Чоксо, когда путники приступили к позднему ужину.

Сайс как раз поднёс Анне один из своих настоев — горьковатый, терпкий, но уже ставший привычным. Ферухе хлопотала рядом, стараясь накормить Повелительницу, словно от каждой ложки зависело её благополучие. Благодаря их неусыпной заботе токсикоз, терзавший Анну, хоть и не исчез совсем, но уже не был таким беспощадным, как в первые месяцы. Живот, едва заметно округлившийся, теперь выдавал её положение — и был даже чуть больше, чем в предыдущую беременность.

Уставшая, измотанная дорогой, Анна наконец улеглась, положив голову на импровизированную подушку, и лишь когда няньки, убедившись, что она устроилась, немного отступили, тихо спросила:

— Асохи? Это название поселения?

— Город, — с лёгкой улыбкой ответил Чоксо.

Вакхалиец вообще редко окрывал свои чувства, но с тех пор, как они въехали в степи, на его губах всё чаще появлялась эта едва уловимая улыбка — будто сама земля возвращала ему частичку утраченного покоя. В свете костра его лицо казалось моложе, черты сгладились, ушли напряжённые линии, годами копившиеся в чужих краях. Не удивительно, что Ферухе невольно залюбовалась им — в этом мужчине сейчас было что‑то особенное, почти неуловимое, словно он наконец стал самим собой.

Анна чуть приподнялась на локте, глядя на Чоксо с лёгкой усмешкой — но усмешкой, обращённой не к нему, а к самой себе:

— Я с детства учила политологию, знала секреты десятков монархов, разбиралась в хитросплетениях чужих дворов… а о жизни ближайших соседей не знала ничего. Мне всегда казалось, что в жизни степняков нет ничего интересного — просто кочевники, что гоняют лошадей по бескрайним просторам. Люди, будто сотканные из ветра и песка: жадные, агрессивные, живущие лишь набегами и битвами. Даже представить не могла, что у вас есть города. Хотя тот же Аджерхан грозился увезти меня в крепость…