Наблюдая за этой сценой, Анна вдруг поймала себя на том, что невольно вглядывается в их союз, словно пытается прочесть в нём скрытый смысл. По словам самих Балин и Аналисия, между ними не было чувств, выходящих за рамки дружбы. Но сейчас, глядя на эти едва уловимые жесты, на то, как они понимают друг друга без слов, Анна видела иное: их брак мог стать опорой, где царят уважение и поддержка, где каждый прикрывает спину другого, не ожидая награды.

— Но как вам удалось? — обернулся к Анне царь, и в его голосе звучала не просто благодарность, а искреннее изумление. — Моим людям не удалось даже узнать, где её держали. Как вы смогли её спасти?

— Уже некоторое время один из моих людей находится в Астарине, в непосредственной близости к королю, — спокойно пояснила Анна. — Именно благодаря ему стало известно о бедственном положении вашей сестры. Он же и помог её освободить.

Аналисий слушал, не убирая руки с руки Балин. Ни он, ни девушка не выказывали ни малейшего недовольства этим жестом — напротив, в их спокойствии чувствовалась привычность, будто так и должно быть. Анна незаметно потянулась за стаканом, пряча лёгкую, неуместную улыбку. «Интересно, они хоть представляют, как выглядят со стороны?» — мелькнула у неё мысль.

«И всё же виной тому гормоны, — подумала Повелительница, стараясь унять эту внезапную, почти детскую весёлость. — Это переменчивое настроение сведёт меня с ума». Минуту назад она едва сдерживала слёзы, глядя на измученную Софи, а теперь едва не улыбалась во весь рот. С усилием взяв себя в руки, Анна заставила себя сосредоточиться на словах царя.

— …не смогу никогда этого забыть, — долетело до неё, и в голосе Аналисия прозвучала твёрдость, не терпящая возражений.

Повелительница кивнула и поднялась, выпрямляя спину, возвращая себе привычную собранность.

— Раз всё благополучно завершилось, теперь я могу покинуть Эрадас со спокойной душой, — сказала она ровным, уверенным тоном.

— Вы уезжаете? — царь тоже встал, и в его взгляде мелькнуло лёгкое замешательство, будто он только сейчас осознал, что эта опора, на которую он невольно опирался последние недели, вот‑вот исчезнет.

— Да. Сегодня вечером мы покинем столицу.

— Если от меня что‑либо понадобится, только скажите.

— Придерживайтесь нашей договорённости, и этого будет достаточно, — просто ответила Анна, без пафоса, без лишних обещаний.

— В этом можете быть уверены, — кивнул царь, и в его глазах вспыхнули опасные искорки — холодный, расчётливый огонь человека, который наконец увидел путь к возмездию. — Я хочу, чтобы Лиффинстен получил по заслугам.

Обменявшись прощальными словами, Анна покинула дворец. Ферухе и Нина должны были уже закончить приготовления к отъезду.

Когда Повелительница вернулась в дом Ириды, её встретил неожиданный «приём»: на пороге, словно застывшие в ожидании, стояли гости.

— Приветствую, светлейшая Повелительница, — склонила голову Маолан, наследница трона Фринстана.

«Вот почему я не видела её во дворце», — мелькнуло в голове у Анны.

Рядом с принцессой стояли двое: юноша и женщина. Юноша, на вид ровесник Сайса, смотрел на Анну с живым, почти мальчишеским любопытством — в его взгляде не было ни угрозы, ни высокомерия, лишь искренний интерес, будто перед ним стояла не грозная Повелительница, а какая‑то удивительная загадка. А вот от взгляда женщины Анне захотелось невольно поёжиться, укрыться, спрятаться за чьей‑то спиной. В нём было что‑то цепкое, оценивающее, словно жрица пыталась разглядеть не только её лицо, но и самую суть, до самых потаённых уголков души.

— Позвольте представить, — проговорила Маолан с привычной для королевской особы сдержанностью. — Гулан — четвёртый ребёнок королевы Каристан, мой младший брат. А это — главная жрица храма Арабы, Саилин.

— Принцесса послала за ответом, а приехала сама главная жрица, — холодно, но без злобы улыбнулась Анна, жестом приглашая всех присесть. — Вижу, дело и правда не терпит отлагательств.

Всё это время Анна старательно отгоняла от себя мысли о пророчестве, о метке, о Наиран — словно пыталась удержать на расстоянии нечто тяжёлое, грозящее придавить её своей значимостью. Даже своим людям она рассказала обо всём не сразу, лишь спустя пару дней: событий и так хватало с лихвой, а эта история казалась ещё одной непосильной ношей.

— Я не могла не отреагировать на слова принцессы о том, что избранная дева наконец появилась, — заговорила жрица, и голос её звучал чуть торопливо, будто она оправдывалась перед самой собой не меньше, чем перед Анной. — Я обязана была проверить. Хоть мы и думали, что избранная будет родом из Фринстана…

— Вижу, вы разочарованы, — усмехнулась Анна, и в этой усмешке не было злости — лишь усталая ирония человека, которому слишком часто приходится оправдываться за то, кем он не выбирал быть.

— Что вы! Я не имела в виду ничего подобного! — тут же залебезила жрица, но под строгим, тяжёлым взглядом Маолан её слова рассыпались, как сухие листья на ветру.

— Саилин! — коротко и властно приструнила её принцесса, и одного этого слова хватило, чтобы жрица тут же склонила голову, признавая свою вину.

Несмотря на всю свою «священность», храм Арабы напрямую подчинялся королевской власти — и сейчас это стало особенно заметно. Нина, молча наблюдавшая за этой сценой, не смогла сдержать короткого хмыка. Жрица метнула в неё злой, колючий взгляд, но, прикусив язык, промолчала.

— Светлейшая Повелительница, разрешите взглянуть на метку? — снова обратилась к Анне Саилин, и в её голосе прозвучало не просто любопытство, а почти благоговейное нетерпение, будто она стояла на пороге откровения, которого ждала всю жизнь.

Анна не произнесла ни слова. Молча закатав рукав, она обнажила предплечье — спокойно, без показной бравады, но и без покорности, словно делала это не ради чьего‑то любопытства, а лишь из холодного, упрямого желания докопаться до истины.

Жрица, склонившись в почтительном поклоне, приблизилась. Её движения стали медленными, осторожными, будто она боялась спугнуть саму судьбу одним неловким жестом. Едва касаясь кожи, Саилин принялась рассматривать, казалось бы, чистую, ничем не примечательную поверхность. Но стоило ей прошептать пару слов на незнакомом Анне языке — тихих, тягучих, похожих на древний напев, — как на коже проступил золотой узор: венец и терн, сплетённые в едином, вечном знаке.

Саилин громко сглотнула. Анна ощутила её жаркое, прерывистое дыхание — близкое, почти обжигающее. Жрица застыла, вглядываясь в метку, наклоняя голову то вправо, то влево, словно пыталась прочесть в этом узоре целую историю. Потом она наклонилась ещё ниже — так низко, что Анне на мгновение показалось: ещё чуть‑чуть, и жрица действительно попробует знак на вкус, будто он мог раскрыть ей какую‑то высшую тайну.

Но вдруг Саилин резко отпрянула. Её брови взлетели вверх, глаза расширились, в них мелькнул священный ужас пополам с восторгом. Взгляд её упёрся в лицо Анны, пронзая насквозь, будто жрица видела теперь не просто женщину, а нечто большее — судьбу, воплощённую в плоти. Она снова что‑то пробормотала, а затем, не в силах сдержать порыв, опустилась на колени и низко склонила голову.

— Эта девушка — избранница Арабы, Наиран, — проговорила она звенящим от волнения голосом. — На её теле — её метка. Отныне храм Арабы будет стоять за вашей спиной, как и было сказано в священном свитке.

Брат и сестра Каристан последовали примеру жрицы, склоняясь перед Анной. Но сама Повелительница не замечала этого преклонения. В её груди всё сжалось, а в голове билась одна упрямая, отчаянная мысль: «Нет. Я не хочу в это верить».

Она не хотела верить, что все смерти и несчастья, сопровождавшие её столько лет, были не случайностью, не жестокой игрой судьбы, а частью какого‑то великого, безжалостного замысла. Не хотела верить, что трагедия, случившаяся в её пятнадцать лет, не стала причиной её силы, а была лишь испытанием для Наиран. Если это правда, значит, вся её семья погибла из‑за неё. А если так, то…