Сглотнув ком в горле, она подняла глаза. Не с вызовом, не с бравадой, а с той отчаянной решимостью, которая рождается не из веры, а из необходимости сделать хоть что‑то, чтобы не рассыпаться на части.
— Хорошо, — выдохнула она, и это короткое слово прозвучало как признание, как шаг в тёмную воду, когда ещё не знаешь, достанет ли дна под ногами. — Допустим, это правда. Но я не стану той, кого вы ждёте.
Сёстры переглянулись, и в этом коротком обмене взглядами уместилось сразу всё: удивление, растерянность, едва уловимое недовольство. Они воспитывались на этом пророчестве, впитывали его с молоком матери, мечтали, что время Наиран придёт на их век. И вот оно пришло. Но что теперь? Что делать, если сама дева отказывается принимать свою участь, словно сбрасывает с плеч тяжёлую мантию, которая ей не по росту? Им с младенчества внушали безоговорочное преклонение перед избранной девой, твердили, что, если однажды та явится на свет, они обязаны будут костьми лечь, но помочь ей и исполнить любое её требование. А теперь эта избранная смотрела на них не как богиня, а как живой, испуганный человек — и это сбивало с толку.
— Хорошо, — произнесла наконец Маолан, будто принимая новое правило игры, к которому ещё предстояло привыкнуть. — Так как вы не являетесь жительницей Фринстана, возможно, вы считаете, что не обязаны следовать пророчеству этой страны. Я понимаю и принимаю это. Но думаю, что даже вы не откажетесь узнать куда больше об избранной Арабы. Ведь именно вы носите её знак на своём теле.
Анна переглянулась с Чоксо. В одном этом предложении Маолан доказала, что она — настоящая наследница королевы Фринстана: не давит авторитетом, не требует слепой покорности, а предлагает знание как путь, по которому можно пройти добровольно.
— Что вы предлагаете? — спросила Анна, и в её голосе уже не было прежней надломленности — только холодная собранность человека, который решил хотя бы на шаг опережать судьбу.
— Я отправлю письмо в храм Арабы, — спокойно пояснила Маолан. — Лишь главная жрица знает о пророчестве больше, чем королевская семья. Пусть она даст нам как можно больше информации, и тогда вы уже решите: принимать тот факт, что являетесь той самой девой, или нет.
Анне потребовалась всего минута, чтобы принять решение. Не потому, что она вдруг поверила в пророчество, а потому, что знание — это оружие, даже если оно ранит.
— Хорошо, — согласилась она. — Только вскоре мы покинем Эрадас. Я выслушаю вас, если вы успеете добыть информацию до этого момента.
— Договорились, — склонила голову Маолан, и в этом поклоне не было ни подобострастия, ни превосходства — лишь уважение к чужому выбору.
Сёстры Каристан покинули дом Ириды, оставив Анну наедине с вихрем чувств, в котором страх переплетался с решимостью, а отрицание — с робким любопытством. Дверь тихо закрылась за ними, и в наступившей тишине Анна вдруг ощутила не столько одиночество, сколько странную, непривычную свободу: ей не навязывали путь — ей предложили карту. А уж идти по ней или сжечь — решать только ей.
***
Три недели Повелительница и её люди оставались в Эрадасе — три недели, что слились в один бесконечный вихрь дел, решений и бессонных ночей. Анна и царь Аналисий работали бок о бок, будто давно привыкли к ритму друг друга: он знал, где в его царстве прячутся гнилые корни, она — как их выкорчевать, не дав яду расползтись дальше. Вместе они плели план сокрушения Григориана Лиффинстена, попутно разгребая мусор, десятилетиями копившийся в самом сердце Эрадаса.
День за днём Астарин терял связь со своим древнейшим союзником. Одна за другой слетали с насиженных мест и исчезали в небытие те самые шавки, что когда‑то продались Астарину. Причины их падения были разными — порой до нелепости смешными: кто‑то попался на мелкой взятке, кто‑то внезапно «забыл» о важном докладе, кто‑то оказался замешан в абсурдном скандале. Анна и Аналисий нарочно подбрасывали эти искры — пусть Григориан ломает голову над пустяками, пусть думает, что в Эрадасе просто навели порядок, а не готовят удар. И король Астарина действительно пребывал в бешенстве: его шпионы пропадали без вести, словно растворялись в воздухе, и он не знал, что творится за стенами чужого царства. Неведение жгло его сильнее любой вести.
На фронте дела тоже менялись, как ветер на перекрёстке дорог, но главное оставалось неизменным: Аркахалла не сдавала позиций. Армия Повелительницы стояла твёрдо, не давая врагу ни шанса, ни лазейки, ни даже намёка на слабину. Каждый их шаг был выверен, каждый приказ — отточен, будто клинок, который не знает промаха.
Анна поручила наёмникам Джэбрала выкрасть из плена сестру царя. Всё обставили как обычный налёт с целью выкупа у графа, чьё поместье и стало тем самым мрачным застенком. У графа не оставалось иного выбора, кроме как спрятать сам факт пребывания девушки у себя: начни он открытые поиски — и невольно обнародует, что сестра царя гостит у него под замком. А вопрос «почему она вообще там?» мог заинтересовать слишком многих. Да и от короля Астарина за потерю ценного заложника ему точно не поздоровилось бы.
Когда Аналисий увидел свою измученную, беременную сестру, он не смог сдержать слёз. Анна, стоявшая в стороне и наблюдавшая за этой встречей, едва не расплакалась сама. То ли от трогательности сцены, то ли от бушующих в ней гормонов — но глаза Повелительницы вдруг наполнились влагой, и она поспешно отвернулась, чтобы никто не заметил этой слабости.
Брат и сестра были так похожи, что в их родстве невозможно было усомниться: те же черты лица, тот же разрез глаз, тот же оттенок волос — словно судьба слепила их из одной и той же глины. Именно так выглядел бы царь, будь он женщиной. Но если в лице Аналисия читалась усталость и груз ответственности, то в облике Софи — невыносимая тяжесть последних месяцев. Её огромный живот, свидетельство того, что жизнь продолжала пробиваться даже в самых тёмных углах, лишь сильнее распалял гнев Анны. Кровь в её жилах вскипала от одной мысли: какой же мерзостью надо быть, чтобы держать в заложниках беременную женщину?
По словам наёмников, Софи держали в сыром подвале, кормили раз в день, да и то едой, которую и скоту стыдно было бы подать. Неужели Лиффинстен совсем не думал о последствиях? Или он просто надеялся, что о её заточении никто никогда не узнает, и эта тайна сгинет вместе с ней в темноте каменного мешка?
Оставив Софи под неусыпным наблюдением лекарей, пока она наконец‑то могла спокойно спать, Аналисий вышел из спальни. В небольшой гостиной, примыкавшей к покоям, сидела Анна. Царь устало опустился в кресло напротив, уронив голову на руки, будто тяжесть мира вдруг стала слишком тяжёлой даже для его плеч.
— Поверить не могу, что всё это время Софи… — прошептал он, и голос его дрогнул, рассыпавшись на тихие осколки вины.
Анна видела, как его гложет это чувство — оно сидело в нём, как заноза, отравляя каждое движение, каждый вздох. Она сочувствовала ему, но жалеть не собиралась. Пусть эта боль станет для него лучшим уроком: отныне он будет видеть дальше собственного носа, слышать то, что шепчут стены, и не доверять тем, чьи улыбки слишком сладки.
Рядом с царём, легко опустившись на подлокотник кресла, сидела Балин — младшая принцесса Фринстана. Сёстры Каристан оказались не просто союзницами, а по-настоящему добрыми друзьями Аналисия: они поддерживали его в самые тяжёлые минуты и помогали там, где слово могло быть сильнее меча. Балин была его официальной невестой, и потому её долгое пребывание в Эрадасе никого не удивляло. Старшая сестра, Маолан, периодически приезжала, чтобы навестить Балин и поддерживать связь между Эрадасом и Фринстаном, — и в этих визитах чувствовалась не столько политика, сколько искренняя забота, редкая и ценная в мире, где каждое слово взвешивали на весах выгоды.
Балин мягко положила ладонь на плечо Аналисия — лёгкое, почти невесомое прикосновение, в котором уместилось всё: и поддержка, и молчаливое обещание, что он не один. Царь медленно поднял голову, будто каждое движение давалось ему с трудом, и, не раздумывая, накрыл её руку своей. В этом жесте не было ни показной силы, ни суеты — только искренняя, тёплая благодарность, прорвавшаяся сквозь усталость. Их взгляды встретились, и в них мелькнуло что‑то большее, чем простая дружба: тихая, прочная связь, выточенная из доверия и общих испытаний. Балин смотрела на него с той же нежностью — не страстной, не обжигающей, а спокойной, как свет лампы в тёмной комнате.
