— В Вакхалии, — мягко поправил Чоксо.

Анна не сразу поняла, что кроется за его словами, и подняла на Чоксо вопросительный взгляд — в нём смешались растерянность и тихая надежда разобраться. В лагере повисла особая тишина: даже воздух будто сгустился, не решаясь нарушить мгновение. Остальные члены отряда замерли, не вмешиваясь, словно боялись спугнуть что‑то хрупкое и важное. Нина и Ферухе, прижавшись друг к другу, смотрели на них с затаённой нежностью; Сайс старательно изучал содержимое своей сумки, будто в ней таился величайший секрет мира; даже вечно язвительный Тавер, вопреки своей привычке, не проронил ни слова — будто и в нём на миг проснулась бережность.

Чоксо поднялся, неспешно подошёл к Анне и укрыл её своим плащом — широким, пропахшим степным ветром и дымом костров. В этом жесте не было ни показной галантности, ни суеты — только глубокая, почти отцовская забота, от которой у Анны защемило сердце.

— В Вакхалии есть города, — тихо произнёс он, чуть склонив голову, будто подбирал слова, чтобы не ранить её память о старых обидах. — Я давно не принадлежу этому месту. Моё место там, где моя госпожа.

У Анны на глаза навернулись слёзы — тёплые, тихие, не от горя, а от внезапного, пронзительного чувства, что рядом есть тот, кто всегда встанет между ней и холодом мира. Не в силах выговорить ни слова, она просто взяла его за руку — крепко, как хватаются за опору в темноте. Чоксо снова едва заметно улыбнулся, поправил плащ на её плечах, укрывая от ночного ветра, будто хотел защитить даже от самого времени.

— Кочевую жизнь ведут только табунщики, — продолжил он тем же спокойным, размеренным голосом, в котором слышался отзвук родных степей. — Лошадям нужна воля, простор, чтобы мчаться без оглядки. Потому табунщики переходят с места на место весь год, следуя за травами и водой. Их семьи едут с ними — чтобы не знать долгой разлуки, чтобы даже в пути оставаться вместе. А остальные давно живут оседло. Самый крупный город — Асохи. Там живёт вождь. Крепость Аджерхана стоит у самой границы с Иррилией, будто каменный страж, что веками смотрит в чужие земли.

Под этот тихий, убаюкивающий голос Анна начала засыпать. Лёгкий ночной ветерок ласково холодил кожу, смешиваясь с запахом сухих трав и дымка. Костёр тихо потрескивал, сверчки выводили свою нескончаемую песню, и весь мир казался простым и правильным. Пусть Вакхалия долгие годы была для неё именем, пропитанным горечью, пусть тень Аджерхана всё ещё лежала на её памяти тяжёлым следом — сейчас, в этом маленьком круге света и тепла, на душе было мирно и спокойно. Впереди ждал долгий, опасный путь, но в эту минуту ей было хорошо. Рядом были те, кто давно стал семьёй — люди, чьи голоса она узнавала во сне, чьи шаги слышала сквозь ветер. Не хватало лишь…

— Анна…

Голос Ардэна прозвучал так близко и так отчётливо, что она резко распахнула глаза. Над головой небо уже не сверкало россыпью звёзд — оно поблекло, окрасившись в мутно‑серый цвет, будто кто‑то осторожно стёр с него ночное сияние. В стороне тихо пофыркивали лошади, привыкая к новому утру. У её бока, уютно свернувшись, сопела Ферухе. Чуть поодаль, кто как сумел устроиться на ночлег, спали Нина, Сайс и Тавер. И только Чоксо сидел у давно потухшего костра, прямой и собранный, будто и не смыкал глаз, храня их покой до самого рассвета.

Мирно и спокойно… по крайней мере, так казалось на первый взгляд. Но в самой глубине души Анны шевелилось что‑то тревожное — будто тонкая игла скользнула по нерву, оставив после себя неясное, но настойчивое ощущение: что‑то изменилось. И тишина вокруг стала не убаюкивающей, а насторожённой.

Сверчки больше не пели. Их привычная, убаюкивающая песня оборвалась, и эта внезапная тишина звучала громче любого крика.

Анна осторожно села, стараясь не потревожить спящую рядом Ферухе. В животе едва ощутимо толкнулся ребёнок — слабое, трепетное движение, которое она научилась различать лишь несколько дней назад. Если бы не опыт первой беременности, она и вовсе не поняла бы, что это. «Ребёнок развивается хорошо», — говорил Сайс, и в этих словах было столько тихой уверенности, что Анна цеплялась за них, как за оберег.

Она медленно огляделась, вглядываясь в предрассветные сумерки. Степь лежала перед ними, словно огромное спящее существо — тихая, неподвижная, но будто затаившая дыхание.

— Где Луна? — тихо спросила Анна, не увидев поблизости своей любимицы.

— Волчица ушла на охоту, — так же негромко ответил Чоксо.

Анна не встревожилась. Луна была верна, и в её преданности Повелительница не сомневалась ни на миг. Более надёжного стража и придумать было нельзя.

Чоксо вдруг коротко толкнул Тавера. Тот сонно заворчал, потёр лицо, но подниматься не спешил.

— Поднимай остальных, но тихо, — негромко приказал Чоксо, и в его голосе прозвучала та самая сталь, которая не терпит возражений. — У нас незваные гости.

Тавер, вопреки своей привычке язвить, на этот раз не стал спорить. Он лениво потянулся — скорее для вида, чтобы скрыть внезапную собранность, — и принялся будить остальных. Анна тем временем осторожно толкала сопевшую рядом Ферухе, одними глазами передавая ей тревогу.

— Я ничего не вижу. Ты уверен? — едва слышно прошептал Тавер.

— Степь говорит мне, — спокойно ответил Чоксо, словно это было самое естественное объяснение на свете.

И Тавер принял его без лишних слов. Если Анна смогла почувствовать неладное, то что уж говорить о сыне Степи, чьи чувства были обострены, будто сама земля шептала ему свои тайны.

Пока Анна тихо объясняла остальным, что происходит, девушки настороженно замерли, а потом, не сговариваясь, придвинулись ближе к Повелительнице — чтобы в случае беды стать живым щитом.

В воздухе повисло напряжение, острое, как лезвие. И тут послышался тихий, едва уловимый шелест травы — будто степь вздохнула. Люди Повелительницы оказались в кольце. Десять незнакомцев в тёмных плащах бесшумно окружили лагерь. Именно эти плащи и позволили им подобраться незамеченными — сливаясь с предрассветной мглой, они стали тенями, что крадутся по краю зрения.

Они не выказывали агрессии — пока. Просто стояли, молчаливые, неподвижные, словно изваяния, вырезанные из самой тьмы.

— Оу, ребята, решили пожелать доброго утра? — в своей привычной манере протянул Тавер, пытаясь разрядить напряжение хотя бы насмешкой.

Над бескрайним горизонтом уже разливалась тонкая розовая полоса — предвестница скорого рассвета. Один из незнакомцев сделал шаг вперёд и сбросил капюшон. В полумраке черты лица оставались размытыми, но стоило ему заговорить, как все сразу поняли, кто перед ними.

— Не стоит хамить и дерзить. Вы сейчас не в лучшем раскладе, — прозвучал женский голос — спокойный, властный, лишённый всякой суеты.

— Подкрались по‑тихому, окружили, угрожали… Слова и действия малость расходятся. Вам так не кажется? — снова подал голос Тавер, но теперь в его шутке слышалась натянутая струна.

— Главная жрица, что вам нужно? — ровно спросила Анна, поднимаясь на ноги. Рядом тут же вскочила Ферухе и крепко схватила Повелительницу за локоть, будто боялась, что ту унесёт внезапным порывом ветра.

— Мы пришли, чтобы сопроводить Наиран в храм Арабы, — послушно, но твёрдо ответил один из помощников жрицы.

— Избранная дева должна находиться под покровительством храма, — добавила Саилин, и в её голосе прозвучало упрямое, почти фанатичное убеждение.

— Не припоминаю, чтобы соглашалась становиться вашей избранной, — холодно заметила Анна.

— Избранная принадлежит богине, — упрямо повторила жрица. — На вашем теле — метка богини. Вы уже избранная. Согласия не требуется.

— Вы забываетесь! — вскинулась Нина, глаза её горели гневом. — Перед вами не какая‑нибудь девка с улицы! Это — Анна Баладжар, Повелительница Аркахаллы, тагир Варгалы, владелица Левинии и…

— Достаточно, Нина, — спокойно, но твёрдо перебила подругу Анна.

То, что ей подвластна ещё и Оттамора, пока оставалось тайной — лишь слухами, скользящими по тёмным углам мира. И Анна хотела, чтобы так оставалось и дальше. Она выпрямилась, чувствуя, как внутри разгорается холодная решимость. Рядом, плечом к плечу, стояли её люди — те, кто давно стал семьёй. И сейчас эта семья была её крепостью.