Королеве оставалось только молча проглотить очередное унижение. Эти совместные трапезы давно стали для неё пыткой. Но она не собиралась прекращать их. Достаточно того, что король притащил сюда эту безродную девку и усадил по правую руку от себя, демонстративно унижая законную королеву. Если Эриэлла перестанет появляться, все решат, что она сдалась. А этого она позволить не могла — не ради себя, а ради сына, ради того, чтобы он однажды понял: его мать не сломалась, сколько бы ни пытались её растоптать.

Она бросила короткий взгляд на Айлин. Неужели на лице фаворитки мелькнуло сочувствие? Нет, этого не могло быть. Но Айлин сидела, крепко сжимая в руке вилку для фруктов, — так сильно, что костяшки побелели, а пальцы, казалось, вот-вот сломают тонкую ручку.

В стороне раздался тихий, сдавленный вскрик. Королева обернулась и увидела, как один из стражей вонзил нож в руку пленницы. Эриэлла поспешно отвернулась, снова взглянув на Айлин. Та теперь улыбалась — мягко, спокойно, с тем самым пугающим интересом, от которого по спине пробегал холодок.

«Ненормальная», — мелькнуло в голове у королевы. И как ей вообще могло почудиться хоть малейшее сочувствие на этом лице? Какие чувства вообще могут быть у танцовщицы, нагло ворвавшейся в жизнь королевской семьи? У девицы, которая, несмотря на жену и ребёнка, без стыда легла в постель к королю?

Хриплый, булькающий смех, вырвавшийся из груди пленницы, пробрал до костей. Внимание королевы снова метнулось к сцене у подножия стола. Девушка стояла на четвереньках, пытаясь подняться после очередного удара. Её руки выглядели теперь ещё более жалко, чем раньше, — будто из них выжали всю силу, оставив только тень прежней воли. Сейчас она казалась почти безумной — и всё же в ней не угасал этот упрямый огонь.

— Как бы ты ни старался, — прохрипела она, выплёвывая слова вместе с кровью, — всё равно сдохнешь. Повелительница убьёт тебя!

— Ах ты тварь! — заревел командующий, занося руку для нового удара.

— Стойте! — внезапно воскликнула Айлин, и её голос, обычно мягкий и вкрадчивый, прозвучал неожиданно твёрдо, властно, будто она на мгновение перехватила бразды правления.

Королева Эриэлла сидела, будто окаменев: спина прямая, пальцы впились в подлокотники, а внутри всё сжималось от ужаса. Она снова метнула взгляд на фаворитку — и в этот миг даже воздух в зале будто сгустился, стал тяжёлым, пропитанным ядом чужой власти. Григориан лёгким, почти небрежным жестом остановил своего человека и перевёл взгляд на возлюбленную.

— Позвольте, любовь моя, — поднялась со своего места Айлин, и в этом движении не было ни спешки, ни суеты — только отточенная грация, словно она не покидала тронного зала, а выходила на сцену.

— Что тебя заинтересовало? — протянул к ней руку король, будто нуждался в этом касании, как в опоре.

Айлин приблизилась, вложила свою ладонь в его — лёгкую, нежную, но в то же время твёрдую. Потом с каким‑то пугающим, почти детским любопытством склонила голову, разглядывая дрожащую, полуголую девушку у своих ног.

— Зачем тратить свои нервы на такую мелочь? — улыбнулась она, повернувшись к королю, и улыбка эта была ослепительной, как лезвие кинжала на солнце. — Если эта девица и правда подручная той самой Повелительницы, я знаю, как её разговорить.

— Какой же способ? — король поднёс её руку к губам и поцеловал, глядя на неё с обожанием, от которого становилось не по себе.

Айлин снова мягко улыбнулась и чуть отстранилась. Плавной, изящной походкой, будто не шла по каменному полу, а скользила по воде, она приблизилась к пленнице. Стражи замерли, заворожённые, и даже на миг забыли, зачем здесь стоят.

— Боль и угрозы редко дают нужный результат, — проговорила Айлин, словно рассуждала о чём‑то будничном — о погоде или узоре на скатерти. — Нужно действовать тоньше. Слышала, что Повелительница раньше была обычной рабыней. Это правда?

— Всё верно, любимая, — кивнул Григориан, и в его взгляде мелькнула тень раздражения: он не любил, когда чужие глаза задерживались на Айлин дольше положенного. Эти ничтожные стражи смели смотреть на неё, будто имели на это право… Но Айлин не замечала их взглядов — всё её внимание принадлежало королю.

— Ещё я слышала, что большинство рабынь гибнут от насилия, — продолжала она, будто делилась сплетней за чашкой чая. — Они становятся лёгкой добычей и для господ, и для рабов. Так вот, если эта девушка так восхищается своей госпожой, дайте ей шанс прочувствовать всю «прелесть» такой жизни. Отдайте её своим воинам. Поверьте мне как женщине: постоянное насилие станет для неё куда более страшным наказанием. Не так ли, милая? — Айлин наклонилась к пленнице, и на её губах играла лёгкая, почти ласковая улыбка.

Избитая девушка вздрогнула, когда тонкий, изящный палец коснулся её щеки. Айлин провела им по коже с какой‑то ненормальной нежностью, будто гладила любимого котёнка, а потом заботливо заправила выбившуюся прядь волос ей за ухо. Пленница замерла, не сводя с неё глаз, словно пыталась разгадать, что скрывается за этой пугающей мягкостью.

— Симпатичная, — негромко сказала Айлин, выпрямляясь. — Мальчикам понравится. Впрочем, им важно совсем другое.

Она отступила на шаг, и король вдруг громко рассмеялся — смех его раскатился по залу, как грохот обвала. Айлин на секунду нахмурилась, глядя на свою руку: изящный пальчик был испачкан кровью.

— Эй, ты, — окликнула она ближайшего стража.

Юноша покраснел, будто его поймали за чем‑то постыдным, но послушно шагнул вперёд. Айлин спокойно вытерла испачканную руку о его рубашку. Король снова расхохотался.

— Эшлин, ты слышал мою возлюбленную, — отрезал Григориан, притянул к себе Айлин и, не оглядываясь, покинул обеденный зал.

За ними потянулись и стражи, уводя с собой пленницу. В зале осталась только королева. Запах крови теперь казался особенно резким, въедался в ноздри, вытесняя все остальные запахи. О еде не могло быть и речи. Эриэлла поднялась, стараясь не выдать дрожи в коленях, и направилась к выходу. Ей нужно было скорее вернуться к сыну — туда, где ещё оставалось хоть что‑то настоящее.

За окнами уже царила осень — холодная, неприветливая, с ветром, который пробирался сквозь щели и заставлял вздрагивать даже самых стойких. Во дворце было прохладно, и многие, чтобы уберечься от сквозняков, носили ажурные шали — последний писк моды, вязанные руками искусных мастериц. Такая шаль согревала и плечи королевы — подарок сына на день рождения. Интересно, помнил ли его величество, что у его супруги был день рождения всего неделю назад? Она не ждала ни балов, ни пышных торжеств. Хотя бы простого «с днём рождения» хватило бы… Но на что она ещё надеялась? На какую‑то крупицу тепла в этом ледяном дворце?

Шаль сползла с одного плеча. Эриэлла резко накинула её обратно, и от этого резкого движения тонкая ткань зацепилась за серьгу в ухе. Сжав губы, королева попыталась распутать узел, но пальцы не слушались, а шаль только сильнее затягивалась. В коридоре не было ни души — служанку она сама отослала в комнату. Ничего не оставалось, кроме как снять серьгу и уже так расправить ткань.

За следующим поворотом донеслись мужские крики и какая‑то суетливая возня. Любопытство оказалось сильнее осторожности: королева выглянула из‑за угла, а потом и вовсе вышла на открытое пространство. Командующий Эшлин орал на застывших стражей, те стояли, понуро склонив головы. А у их ног лежала пленница.

Мёртвая.

Из разорванного горла вытекала тёмно‑алая кровь, собираясь в большую лужу, которая медленно ползла вперёд — уже почти дотянулась до туфель королевы. Как такое могло случиться? Вряд ли это сделали стражи. Неужели она сама? Но чем? У неё ведь ничего не было…

Эриэлла неотрывно смотрела на тело. Медленно, будто боясь спугнуть какой‑то важный смысл, она обвела взглядом каждую черту, каждую ссадину, каждую тень на лице девушки. Сильная. Выбрала смерть, но не сломалась. Рука умершей была чуть протянута в сторону королевы — словно просила о помощи, которую уже невозможно было дать.