Анна с силой сжала подлокотники кресла, ногти впились в дерево, но она не чувствовала боли. Она подалась вперёд, жадно ловя каждое мгновение этой развязки, будто боялась, что реальность снова ускользнёт, как вода сквозь пальцы. Топор с тихим свистом обрушился вниз. Безумный смех оборвался внезапно, как перерезанная струна. Площадь взорвалась ликующими криками.

Анна поднялась со своего места, всё ещё не веря, что это действительно произошло. Она шагнула вперёд, к краю возвышения, и подняла голову к небу. Серые тучи снова пророкотали, будто сами небеса не знали, плакать им или торжествовать. Если бы кто‑то спросил её, что она чувствует в эту секунду, она бы ответила одним словом — пустота. То, ради чего она жила, к чему шла сквозь боль и предательство, наконец свершилось. Но теперь перед ней зияла другая пропасть: что делать дальше?

Первые капли дождя упали на её лицо, холодные, как слёзы, которых она не могла пролить. Где‑то позади Нина громко приказала принести зонт, но этот голос донёсся до Анны будто сквозь толщу воды. Толпа продолжала ликовать, и стражи уже начинали волноваться, опасаясь, что всеобщее возбуждение перерастёт в беспорядки.

Яркая вспышка молнии рассекла небо пополам, и в тот же миг предплечье Анны обожгло острой болью. Она опустила взгляд и увидела, как золотой узор на коже вспыхнул, словно в нём пробудилась древняя сила, а затем начал медленно бледнеть, растворяясь, будто его смывал дождь.

«Клятва выполнена? — пронеслось в её сознании, холодное и звенящее, как клинок. — Я теперь свободна?»

Гул в ушах нарастал, смешиваясь с криками толпы, раскатами грома и стуком собственного сердца. И вдруг, в какой‑то неуловимый миг, перед глазами потемнело, и навалилась долгожданная тишина — тяжёлая, бездонная, как ночь после бури.

***

Анна очнулась в своих покоях. За окном робко пробивались сквозь остатки туч закатные лучи — они ложились на пол тонкими золотыми полосами, будто кто‑то осторожно расчертил комнату светом. Дождь уже стих, оставив после себя чистый, влажный воздух, пахнущий мокрой землёй и молодой листвой. На подоконнике блестели капли, а внизу, во дворе, темнели лужи, в которых отражалось серое, но уже не грозное небо. И только сейчас Анна вдруг осознала: давно наступила весна. Она не заметила этого перехода — будто всё это время жила в серой тени, где не было места смене времён года.

Рядом с кроватью, ссутулившись в кресле, дремал Сайс. Едва Анна тихонько села, лекарь тут же распахнул глаза — будто и не спал вовсе, а лишь прикрывал веки, чтобы не мешать тишине.

— Как себя чувствуешь? Голова не кружится? Есть шум в ушах? Тяжесть в груди? — он засыпал её вопросами быстро, но не суетливо — так, как говорят люди, привыкшие ловить первые признаки беды.

— Всё хорошо, — честно ответила Анна, и в этих словах прозвучала не бравада, а тихое облегчение: она действительно чувствовала себя целой, будто сама земля под ногами снова стала твёрдой.

Сайс поднялся, движения его были размеренными, выверенными годами практики. Он размешал какой‑то порошок в воде — жидкость чуть помутнела, приобрела горьковатый травяной запах, — и протянул стакан Анне.

— Ты потеряла сознание из‑за переутомления, — сказал он, опережая её вопрос, и в его голосе не было ни упрёка, ни тревоги, только спокойная констатация факта. — Стражи прикрыли тебя, так что никто ничего не увидел. Толпа ещё немного пошумела, но вскоре все разошлись. Никаких происшествий не было.

Анна хотела спросить о чём‑то ещё, но слова застряли в горле. Она прикусила губу, и взгляд её сам собой скользнул к собственному предплечью — туда, где раньше пульсировал золотой узор, знак клятвы, данной богам. Теперь на коже не осталось ничего, кроме едва заметной бледной линии, похожей на след от старого шрама.

— А… — начала она, но осеклась, подбирая нужное слово.

— Ардэн лично принёс тебя сюда, — тихо добавил Сайс, будто знал, какой вопрос вертелся у неё на языке.

Анна кивнула, не поднимая глаз. В груди шевельнулось что‑то тёплое и одновременно колючее — благодарность, смешанная с виной.

— Жрица Фринстана всё ещё здесь?

— Да.

— Позови её.

Сайс чуть склонил голову. Он вышел бесшумно, оставив Анну наедине с закатом, с тишиной покоев и с тем новым, странным ощущением, будто мир вокруг стал чуть легче, а небо — чуть выше.

***

Гэсана склонилась над рукой Повелительницы, и её тёмные глаза внимательно вглядывались в едва заметную линию на коже — ту самую, что когда‑то пылала золотом, отзываясь на шёпот древних слов на языке Арабы. Теперь метка побледнела, стала похожа на отпечаток, оставленный водой на камне, — будто сама сила, некогда бурлившая в ней, тихо ушла, растворившись в воздухе.

Сайс держался неподалёку, скрестив руки на груди. После истории с прежней жрицей храма Арабы он не доверял никому из этого рода — и сейчас смотрел на Гэсану с насторожённой холодностью, словно ждал подвоха в каждом её движении.

— Что ж, — наконец произнесла жрица, отпуская руку Анны и переводя взгляд с хмурого лекаря на саму Повелительницу. На её губах играла лёгкая, чуть лукавая улыбка. — Могу вас поздравить: ваша клятва исполнена. Теперь вы не несёте никакой ответственности перед богами.

Анна нахмурилась, пальцы невольно сжались в кулак, а потом снова разжались — будто она пыталась удержать ускользающее чувство.

— Но почему знак всё ещё не пропал? — спросила она, и в этом вопросе слышалась не досада, а растерянность человека, который слишком долго жил под гнётом долга и теперь не знал, как дышать без него.

Гэсана чуть наклонила голову, и улыбка её стала мягче, почти материнской.

— Ну, это всего лишь исполненная клятва, — спокойно пояснила она. — Но избранной девой вы не перестали быть. Не стоит волноваться: вам не нужно ничего делать специально. Помните главное: вы ничего никому не должны и ничем не обязаны. Идите собственным путём и стройте свою судьбу сами.

Анна снова опустила взгляд на свою руку. Свободна? Она действительно свободна? Радость, тихая и осторожная, будто робкий росток, начала пробиваться сквозь привычную тяжесть в груди. Неужели теперь ей нечего бояться? Неужели можно просто жить — не оглядываясь на волю богов, не сверяя каждый шаг с тяжестью старой клятвы?

— На этом я вас покину, — жрица поклонилась, всё с той же лёгкой улыбкой, и направилась к выходу.

Анна, казалось, даже не заметила её ухода — она всё ещё не отрывала взгляда от своей руки, будто пыталась прочесть в этой бледной линии целую новую жизнь. Раньше она и подумать боялась о дне, когда станет себе хозяйкой, когда не нужно будет думать о мести и о контроле богов.

В дверях жрица столкнулась с Ниной. Девушки раскланялись и разошлись, каждая по своим делам.

— Ну как… — начала было советница, но не успела закончить фразу.

— Нина! — Анна вдруг широко улыбнулась — так искренне, что Нина даже растерялась, а потом вопросительно посмотрела на Сайса. Лекарь лишь чуть приподнял бровь, словно говоря: «Сам ничего не понимаю».

Спохватившись, Анна метнулась к столу, схватила лист бумаги и быстро набросала несколько строк. Сложив лист в конверт, она вернулась к Нине и сунула его ей в руки.

— Нина, отправь это как можно скорее! — голос её звенел от нетерпения. — Где Ардэн? Хочу его увидеть.

— Вроде он шёл в сад, но…

Договорить Нина не успела: Анна уже промчалась мимо. В лёгком домашнем платье, с простой косой, переброшенной через плечо, — такой Повелительницу видели только самые близкие. Советница с удивлением смотрела ей вслед.

— Меня подводит зрение? — тихо спросила Нина, будто боясь спугнуть эту внезапную, непривычную картину.

— Если ты видела счастливую, влюблённую девушку — то нет, — ответил Сайс и вдруг сам улыбнулся, впервые за долгое время без напряжения, искренне.

Анна спешила. Сердце стучало где‑то у самого горла, а в голове теснились слова, которые она так долго не могла произнести. Ей хотелось увидеть Ардэна, извиниться за то, что пропала, рассказать, как сильно она скучала, рассказать о сыне, обо всём, что пережила и что чувствовала. Пусть он просто выслушает — хотя бы пять минут. Пусть поймёт, что она не забыла, не отвернулась, просто не могла иначе.