Всё это время Анна чувствовала на себе взгляд Ардэна — он скользил по её плечам, касался спины, будто пытался дотянуться сквозь шум зала и тяжесть решений. Но она, поглощённая борьбой, не могла позволить себе ни единого лишнего мгновения. Их договорённость не допускала раскрытия отношений перед чужими глазами, и Ардэн, верный себе, не нарушал её. Он знал, насколько важен для Анны этот совет, и не был тем человеком, который станет мешать, когда на кону — судьбы целых земель. Он поклялся быть рядом — не как громкая тень, а как тихая, надёжная стена, что прикрывает спину, даже если её не видно.

Нина разрывалась между обязанностями советницы и тревогой за двух дорогих ей людей. Она видела, как они ходят по краю, не решаясь сделать шаг навстречу, и это разрывало ей сердце.

— Я больше не выдержу, — выдохнула она, едва совет завершился, и обернулась к Таверу, словно ища опоры в его спокойном взгляде. — Всё это время я смотрела, как они сгорают от невысказанных слов, и ничего не могла сделать.

Правители и их помощники покидали зал, унося с собой тяжесть принятых решений. Анна шла среди них — прямая, собранная, будто не чувствовала усталости. Нина заметила, как она прошла мимо Ардэна, не задержав на нём взгляда ни на мгновение. Это было слишком холодно, слишком отстранённо. Но и он лишь склонил голову в почтительном поклоне — и не сделал попытки догнать, окликнуть, схватить за руку.

Тавер, в отличие от Нины, успел перекинуться парой слов с генералом и знал: Ардэн любит Повелительницу всем сердцем, но в груди его живёт и другая, горькая правда — обида. Он злился на то, что она молча ушла из Аркахаллы и ни разу за всё это время не попыталась связаться с ним, не дала хотя бы намёк, что помнит, что всё ещё чувствует.

— Почему об отношениях этих двоих я волнуюсь больше, чем они сами, — снова вздохнула Нина, и голос её дрогнул от усталости и досады.

Они с Тавером стояли на одном из балконов дворца. Вечерний воздух был прохладным, пах камнем, далёким морем и тишиной, которая наконец пришла после трёх дней грозовых споров. Анну Сайс отправил отдыхать в её покои — и теперь эти двое могли хоть ненадолго забыть о делах и просто быть самими собой.

— Вот именно, — хмыкнул Тавер. — Они оба взрослые люди. Они сами могут разобраться со своими проблемами. Не пора ли тебе подумать о собственных отношениях?

— Вмешиваться? Да что ты… — начала было Нина, вспыхнув от неожиданности, но тут же осеклась, удивлённо глядя на него. Её глаза расширились, будто она только сейчас услышала то, что было сказано. — Что? Собственные… отношения?

Вместо ответа Тавер шагнул ближе и притянул её к себе. Поцелуй вышел внезапным, как порыв ветра, и сперва Нина замерла, пытаясь удержать равновесие между привычным долгом и этим новым, обжигающим чувством. Но уже через мгновение сопротивление растаяло, и она ответила с жаром, будто наконец позволила себе просто чувствовать, не взвешивая каждое движение на весах ответственности.

Так, среди тихого шелеста ночи и отголосков бурного совета, родилась ещё одна пара — не по расчёту, не по долгу, а по тому самому внезапному притяжению, которое иногда оказывается сильнее любых планов.

***

Наконец настал тот день, которого Анна ждала столько лет — день, когда кровь её семьи получит голос, а тишина, годами давившая на грудь, расколется под тяжестью справедливости. Главная площадь столицы была забита до отказа: люди теснились у ограждений, взбирались на подоконники и крыши ближайших домов, вытягивали шеи, чтобы не пропустить ни мгновения. Каждый хотел своими глазами увидеть конец узурпатора — словно присутствие при этом мгновении могло смыть с их душ тень пережитого ужаса.

Едва Повелительница заняла своё место на возвышении, над площадью воцарилась такая тишина, что казалось, даже ветер побоялся шевельнуть полотнища знамён. Иррильцы смотрели на Анну не просто как на правительницу — они смотрели на неё как на чудо, на ожившую легенду. Последний представитель королевского рода, выжившая принцесса, вернувшая им не только стены дворца, но и право дышать свободно. В их взглядах читались и благодарность, и боль, и надежда, которую она сумела разжечь заново.

Помощники Аджерхана уже понесли наказание — их головы стали мрачным напоминанием о цене предательства. Среди них был и Гентер Холс: перед самой смертью он, плача, искал глазами Анну, будто хотел что‑то сказать, но не успел. Теперь остался лишь один — тот, кто стоял в самом центре этой бури, тот, чьё имя годами шепталось в кошмарах.

От главной дороги, ведущей от дворца, к помосту выстроились воины, образуя живой коридор — строгий, неподвижный, словно высеченный из камня. По дороге, тихо покачиваясь, катилась повозка, сопровождаемая стражами. Когда она приблизилась, в толпе пробежал шёпот, похожий на змеиное шипение: люди перебрасывались проклятиями в адрес Аджерхана и его приспешников. Но никто не пытался прорваться вперёд, никто не бросался на конвой — все боязливо косились в сторону Анны, будто её молчание было страшнее любого приказа.

— Они боятся тебя, — хмыкнула Нина, стоя рядом с госпожой на балконе, и в её голосе слышалась смесь гордости и лёгкой горечи.

— Может, это и к лучшему, — холодно ответила Анна, не отрывая взгляда от дороги. — Отца они любили. Но любовь не спасла его.

Нина коротко фыркнула:

— Ха! Скажи это жителям Аркахаллы — они ведь буквально боготворят свою Повелительницу.

Анна криво усмехнулась — усмешка вышла горькой, без тени веселья:

— Давай забудем о тех моментах, когда меня едва не убили собственные подданные.

— Ну, знаешь, — тихо рассмеялась Нина, — если бы всё было идеально, это была бы не жизнь, а сказка.

Этот короткий, почти беспечный обмен фразами странным образом согрел Анну изнутри, слегка развеяв ледяную тяжесть, сковывавшую грудь. Волнение никуда не делось — оно по-прежнему пульсировало в висках, как тугой узел, но теперь к нему примешивалось что‑то ещё: тихая, упрямая решимость.

Повозка остановилась у помоста. Двое стражей распахнули дверь. Пошатываясь, будто земля под ногами стала зыбкой, на свет вышел Аджерхан. Анна рвано выдохнула, и этот выдох прозвучал как тихий стон, сорвавшийся с губ против воли. Разве это тот самый человек, что годами являлся ей в кошмарах? Тот, чей смех звенел в её ушах, когда она просыпалась в холодном поту? Перед ней стоял худой, сгорбленный мужчина с поседевшими волосами и потухшим взглядом — тень того хищника, каким он был прежде.

Он остановился, обводя толпу мутным взглядом, и стражник, стоявший рядом, слегка толкнул его в спину, заставляя двигаться дальше. Когда они поднялись на помост, глашатай повернулся к Повелительнице; дождавшись её едва заметного кивка, он возвысил голос:

— Преступник Аджерхан, виновный в убийстве королевской семьи Рейнвардж и незаконном захвате власти, прибыл! За все свои злодеяния он приговаривается к казни путём отрубания головы!

Толпа взорвалась гулом — голоса слились в единый, жадный рёв. Люди подавались вперёд, выкрикивая проклятия и слова ободрения, и стражам пришлось напрячь все силы, чтобы удержать их на расстоянии. В какой‑то момент им даже пришлось обнажить клинки — холодный блеск стали заставил толпу отшатнуться, будто она наткнулась на невидимую стену.

— Обвиняемый, вам даётся право на последнее слово, — обратился к Аджерхану судья, и голос его прозвучал неожиданно мягко среди этого хаоса.

Аджерхан, стоявший на коленях, медленно поднял голову. Анна вздрогнула: ей показалось, что его взгляд пронзил её насквозь, прошёл сквозь броню спокойствия и коснулся самой глубины души. В этот миг небо над площадью загрохотало, и серые тучи, будто дождавшись своего часа, начали стремительно сгущаться.

Не отрывая глаз от Анны, Аджерхан вдруг начал смеяться. Это был не обычный смех — это был безумный, безостановочный хохот, в котором не было ни веселья, ни облегчения, только пустота, разъедающая всё вокруг. Он смеялся, когда по приказу Анны его заставили положить голову на плаху. Смеялся, когда палач поднял топор, и сталь сверкнула в тусклом свете пасмурного дня.