— Мой супруг был человеком жадным, эгоистичным и недоверчивым, — продолжила Эриэлла, и в её голосе не было ни оправдания, ни ненависти — только горькая ясность. — Каждое своё письмо он помечал личной печатью рода и того же требовал от собеседника. Вы можете убедиться в этом, взглянув в нижний правый уголок бумаги.

Многие действительно склонились над листами, рассматривали печати, показывали их соседям, тихо переговаривались, кивали, будто складывали мозаику из осколков.

— Несмотря на то что в каждом письме говорилось о необходимости уничтожить его после прочтения, Григориан этого не делал. Подозреваю, что он хранил их ради собственной безопасности, — добавила Эриэлла.

С каждым её словом король Каурии бледнел всё сильнее. Если в начале он напоминал разъярённого льва, готового броситься на врага, то теперь стал похож на загнанного кролика, который понимает: выхода нет.

— В свою очередь хочу сказать, что Астарина понесёт ответственность за содеянное, — склонила голову королева‑регент, и в этом поклоне была не слабость, а достоинство человека, который готов принять на себя тяжесть последствий.

— Вы не желаете объясниться? — обратилась к королю Каурии королева Фринстана, и в её вопросе не было сочувствия — только холодная необходимость услышать хоть какое‑то оправдание, прежде чем приговор станет окончательным.

В её пальцах лежало одно из тех самых писем — пожелтевшее по краям, будто впитавшее в себя годы молчания и лжи. Строки шептали о том, как королям Астарина и Каурии всё сильнее претила «добренькая» политика короля Иррилии — та самая, что ставила милосердие выше силы, а переговоры — выше меча. С каждым годом их недовольство обрастало шипами, пока однажды терпение не лопнуло, как перетянутая струна. И тогда они решили избавиться от Рейнварджа.

На материке давно царил хрупкий, но драгоценный мир. Не считая мелких стычек, войн не было уже более пятнадцати лет — срок, который успели забыть лишь те, кто никогда не видел пепла на месте городов. И этим двоим вовсе не хотелось стать теми самыми королями, чьи имена впишут в летописи как начало новой кровавой эпохи, разрушившей «священный мир».

В ту пору самым громким и скандальным событием стал откол Аджерхана от Вакхалии. Григориан увидел в этом не хаос, а возможность — острый клинок, который можно вложить в чужую руку. Он сыграл на жадности и на том самом тёмном уголке души вакхалийца, где гнездился комплекс неполноценности, и подтолкнул его к нападению на Иррилию. Обещал людей, деньги, поддержку — всё, чтобы разжечь пламя. Когда всё уже было готово, король Каурии неожиданно отступил, будто ветер вдруг изменил направление. Но короля Астарина уже было не остановить — он шёл вперёд, как лавина, не замечая ни криков, ни слёз.

— Меня интересует другой вопрос, — вдруг нахмурился царь Эрадаса, и его голос прозвучал не как обвинение, а как тихий, но тяжёлый камень, упавший в воду. — Какая выгода от всего этого лично вам, Повелительница? Прошу меня простить, но мне слабо верится, что вы преодолели путь через весь материк только ради того, чтобы восстановить справедливость.

— Выгода? — Анна поднялась со своего места, и в этом движении не было ни театральности, ни позы — лишь спокойная неотвратимость, с какой поднимается буря. — Вы все твердите о выгоде, словно это единственный язык, на котором дозволено говорить. Она ослепила вас, спутала границы между силой и справедливостью, заставила забыть, что за каждым решением стоят живые люди. Из‑за этой жажды выгоды вы растеряли всё человечное — и теперь смотрите друг на друга не как на правителей, а как на препятствия на пути к ещё большему богатству и власти.

Её синие глаза обратились к королю Каурии — и в тот миг ему показалось, что перед ним не взгляд девушки, а ледяной взор той самой Белой Волчицы, к ногам которой когда‑то склонился весь континент. В них читалась древняя память — память о землях, о павших, о клятвах, которые были нарушены.

— Король Каурии, вы громче всех кричите, что я вмешиваюсь в чужие дела. Вы собрали совет континента, чтобы осудить моё слово, будто одно упоминание о чужой беде — уже преступление. Но история не слепа, и память не так коротка, как вам хотелось бы. Вспомните Иррилию. Вспомните, как государства пожирают соседей — и как Каурия сама участвовала в этом пиршестве насилия. Это вы уничтожили королевскую семью Иррилии. Это из‑за вашей жажды и зависти войска проливали кровь мирных жителей, пытаясь стереть с карты целое королевство и его наследие. И теперь вы смеете упрекать меня за то, что я не молчу?

Анна отвернулась, и только тогда король осознал, что всё это время задерживал дыхание, будто боялся, что даже выдох может нарушить эту странную, звенящую тишину. Все присутствующие словно застыли под невидимыми чарами — никто не мог выдавить ни слова, не мог даже пошевелиться, чтобы попытаться её остановить. Каждому казалось, что перед ними не просто девушка, а нечто большее: она будто возвышалась над всеми, смотрела сверху вниз не с высокомерием, а с тяжестью знания, которое не каждому дано нести. Варгалы и фринстанцы смотрели на неё с придыханием, и в их взглядах читалось пробуждение древних легенд — тех самых историй, что шептали у костров о возвращении истинной крови.

— Царь Эрадаса спрашивал, какая мне от этого выгода. Он искал расчёт в моём слове. Так вот — никакой выгоды. Только долг. Только правда, которую слишком долго прятали под пыльными свитками и красивыми речами.

Одним движением руки Повелительница сорвала с головы покров. Белое облако волос рассыпалось по её плечам, словно лунный свет обрёл форму. Теперь все смогли разглядеть их необычный цвет — лунный, холодный, будто сотканный из серебра и сумерек. Это был знак принадлежности к роду Ритман. Последней представительницей этого рода была почившая королева Рейнвардж — та, чьё имя уже начали забывать, заменяя его сухими строками договоров и карт.

— Я — та, кого вы считали погибшей. Я — потерянная принцесса Иррилии, которую все объявили мёртвой, чтобы удобнее было делить земли и трофеи. Я — последний член королевского рода Рейнвардж. Я — Иррилия. И я стою здесь не ради трона, а ради того, чтобы вы вспомнили: короны не делают людей богами, а молчание не делает преступления невидимыми.

***

Совет континента длился три дня — три долгих, изматывающих дня, когда время будто раскололось на осколки криков, упрёков и тяжёлых пауз. Зал, ставший ареной споров, помнил каждый брошенный взгляд и каждое слово, сорвавшееся с губ в пылу гнева или отчаяния. Правители спорили до хрипоты, умоляли, стучали кулаками по столу, взывали к чести и к выгоде — но Повелительница стояла твёрдо, словно высеченная из камня, и не отступала ни на шаг. Перерывы на еду и краткий, тревожный сон длились не больше четырёх часов в сутки, и даже эти мгновения казались украденными у судьбы.

По итогам совета виновные должны были понести заслуженное наказание. Астарин принял на себя наибольшую тяжесть вины: ведь именно их король нанёс Иррилии самый страшный урон. Теперь Астарин становился вассальным государством Иррилии — и обязан был выплачивать ежегодную дань, искупая жадность и кровь. Каурия тоже не ушла от расплаты: пусть в последний момент они и отступили, сама идея уничтожить Иррилию родилась в голове их короля, и это нельзя было стереть из памяти.

Многие яростно противились таким решениям. Анна Баладжар и без того обладала слишком большой властью, слишком громким голосом в делах континента — и остальные правители боялись отдавать ей ещё больше силы, словно опасались, что однажды её тень закроет солнце. Но Анна настаивала, и в этом упорстве была не гордыня, а холодная ясность человека, который видел последствия бездействия. В итоге она одержала победу — не криком, не угрозами, а непреклонной правдой, которую невозможно было обойти.

Ещё одной её победой стало назначение наказания главным виновникам — Аджерхану и Григориану. Григориан должен был провести остаток жизни в темнице королевского дворца Иррилии. И, казалось, судьба уже сама вынесла ему приговор: рассудок его окончательно пошатнулся. Он то звал кого‑то в пустоте, то впадал в яростные припадки, то вдруг затихал и плакал, а порой смотрел в одну точку и смеялся тихим, жутким смехом. Анна подозревала, что виной тому — травы, которые Лея (она же Айлин) использовала, чтобы усмирять и контролировать его разум. Но даже если это было так, Анна не испытывала ни сожаления, ни угрызений совести. Аджерхан и Гентер Холс должны были предстать перед лицом публичной казни — пусть весь континент увидит, к чему приводит жажда власти и крови.