— Лиша! — вскрикнула её подруга, голос дрогнул от страха, но Джэбрал уже метнулся вперёд — быстрее, чем она успела сделать шаг.

Он подхватил Лишу на руки, будто она была не тяжелее ребёнка, и в несколько стремительных шагов вернулся к кровати. Осторожно, бережно уложил её рядом с дочерью. Тисса во сне чуть пошевелилась, прильнула щекой к плечу матери — и снова затихла, доверчиво и спокойно.

Девушка, чьего имени он так и не узнал, уже мчалась к ним с кувшином и мокрой тряпкой — торопилась положить её на лоб подруги, хоть как-то облегчить жар. Её движения были резкими, но в них чувствовалась выученная, почти отчаянная забота.

— Я позову лекаря, — коротко бросил Джэбрал, и голос его прозвучал твёрже, чем он сам себя чувствовал. Не дожидаясь ответа, он стремительно вышел из комнаты, оставив за спиной тихий мир, где мать и дочь наконец-то снова были вместе — пусть даже одна из них едва держалась на краю сил.

***

Анна сидела за массивным столом, склонившись над пергаментом — она как раз дописывала письмо советнику Анаташу, и кончик пера выводил ровные, чёткие строки, будто каждое слово было взвешено и проверено на прочность. В этот миг в комнату скользнула Ферузе и, чуть склонив голову, впустила Джэбрала.

— Ты вернулся, — проговорила Повелительница, и в её голосе, сдержанном и ровном, всё же мелькнуло едва уловимое облегчение — будто с плеч упал ещё один тяжёлый камень.

Джэбрал склонился в приветствии — не в той небрежной полупоклоне, к которому она привыкла, а в почтительном, строгом жесте, где не было ни капли привычной дерзости.

Анна подняла взгляд, чуть нахмурилась, но тут же спрятала эту мимолётную тень за деловитой интонацией:

— Как обстоят дела в городе? Каково настроение людей?

Но прежде чем он успел ответить, Джэбрал вдруг остановился, будто споткнулся о собственные слова.

— Прошу простить меня, Повелительница, — начал он, и от этой непривычной вежливости в воздухе будто повеяло чем-то чужим, неловким. — Прежде чем начать отчёт, я хотел бы обратиться к вам с просьбой.

Анна замерла. Этот Джэбрал был ей незнаком. Она привыкла к его язвительности, граничащей с дерзостью, к тем насмешливым прозвищам, что он бросал ей, как камешки — то в шутку, то вскользь задевая. А теперь это «Повелительница», сказанное без тени иронии, резало слух своей неестественной правильностью.

Не только Анна заметила перемену. Чоксо, стоявший у окна, едва заметно приподнял бровь. Ферухе, уже собравшаяся было что-то сказать, прикусила язык и лишь тихо переглянулась с ним. В их взглядах читалось то же недоумение: что случилось с этим человеком, который всегда шёл напролом, не признавая ни рамок, ни церемоний?

— Я слушаю, — произнесла Анна, голос её прозвучал спокойно, но в этой тишине было напряжение натянутой струны.

— Одной из ваших гостий, Лише, плохо. Я хотел бы попросить вас отправить к ней вашего лекаря, господина Сайса, — сказал Джэбрал, и даже эта просьба прозвучала не как требование, а как почти робкая просьба — ещё одна деталь, выбивавшаяся из привычного образа.

Если просьба и удивила Анну, она не подала виду. Один короткий, выразительный взгляд — и понятливая Ферухе тут же метнулась прочь, шурша подолом, чтобы разыскать Сайса.

Анна откинулась на спинку стула и внимательно посмотрела на мужчину, застывшего перед ней. Джэбрал стоял непривычно прямо, непривычно серьёзно, будто сам пытался примерить на себя новую, тяжёлую роль. Они никогда не были близкими друзьями, но и такой холодной отстранённости между ними прежде не бывало. И именно это Анне не нравилось больше всего: будто между ними выросла тонкая, но прочная стена.

Повелительница вздохнула — тихо, устало, словно этот вздох вытянул из неё ещё немного сил. На мгновение она прикрыла глаза, чувствуя, как в висках нарастает тупая, ноющая боль — след напряжения, копившегося день за днём, капля за каплей.

— Джэбрал, не нужно, — проговорила она, голос звучал мягко, но в нём звенела сталь.

— Не нужно что, светлейшая? — не понял он, нахмурившись, будто пытался нащупать смысл там, где его не было.

— Не нужно строить из себя обиженного ребёнка, — открыла глаза Анна, и взгляд её стал прямым, без снисхождения, но и без жестокости. — Учись принимать и похвалу, и критику. Ты допустил ошибку. Серьёзную ошибку, которая затронула жизни сотен людей. Ты заигрался в богатого властелина, позабыв о самом главном — о том, что твоя главная обязанность — защищать людей. Но, — она подняла руку, не давая ему вставить ни слова, пока голос не прорвался сквозь обиду, — ты тоже был прав. Я не святая. И я тоже ошибаюсь. Но цена каждой нашей ошибки слишком высока. Вот что я хотела донести до тебя.

Джэбрал молчал. Он стоял, глядя в окно, где за стеклом медленно угасал день, и тени ложились на пол, будто пытаясь спрятать его от этого разговора. Анна чувствовала, как пульсирует боль в висках, но не позволяла себе даже поморщиться. Тяжёлый, глубокий вздох мужчины прозвучал в тишине комнаты почти оглушительно.

— Хорошо, — наконец произнёс он и, не спрашивая разрешения, опустился на диван — не вальяжно, как делал это раньше, а тяжело, будто ноги вдруг перестали держать.

Этот маленький, почти незаметный жест сказал Анне больше, чем любые слова: лёд тронулся. Напряжение, сковывавшее его плечи, чуть ослабло. И несмотря на усталость, на эту ноющую боль, на всю тяжесть дня, она тепло, искренне улыбнулась — так, как улыбаются тому, кто наконец перестал прятаться за броней.

— Я действительно облажался, — снова вздохнул он, и в этом признании не было ни бравады, ни попытки оправдаться. — И знаешь, неприятно, когда тебя тычут носом в собственную лужу, прелесть моя. Но ещё хуже от того, что…

Он замолчал, так и не сумев вытолкнуть из себя то, что терзало изнутри. Анна снова печально улыбнулась. Ей не нужно было слышать окончание фразы — она и так поняла всё, что он хотел сказать.

— Я знаю, Джэбрал, я знаю, — тихо проговорила Анна, и в этих словах не было ни упрёка, ни снисхождения — только глубокое, выстраданное понимание.

Джэбрал посмотрел на неё с неожиданной теплотой, будто впервые увидел не Повелительницу, облечённую властью, а просто женщину, на чьи плечи легла тяжесть целого мира. Сколько боли, вины и тихой печали пряталось в её взгляде — столько, что у него внутри что-то сжималось от этого безмолвного груза. Он не знал всей её истории, не знал тех тёмных троп, по которым ей пришлось пройти, но видел, как благодаря ей судьбы людей разворачивались к свету, как рушились оковы, как в глазах тех, кто уже не надеялся, снова загорался огонёк надежды. И всё это — её заслуга.

Анна опустила взгляд на бумаги, разбросанные по столу. Строки, выведенные её рукой, теперь казались ей сухими и незначительными по сравнению с тем, что творилось за пределами этих стен. Пальцы скользнули по краю пергамента, будто искали опору в чём-то привычном, материальном.

— Утром мы уезжаем, — наконец произнесла она, голос прозвучал ровно, без пафоса, как констатация неизбежного. Затем медленно подняла глаза, и в них уже не было прежней усталости — только холодная, собранная решимость. — У меня будет к тебе особое поручение.

***

Перед сном Анна решила заглянуть к своим подопечным — не из долга, а из тихой, почти материнской потребности убедиться, что ночь укрывает их бережно, без прорех. Дверь открыла Тереса. Едва завидев на пороге Повелительницу, девушка поспешно склонилась в низком, почти трепетном поклоне, будто боялась, что даже тень её дерзости оскорбит эту женщину.

— Светлейшая, — проговорила она, отступая в сторону и пряча в этом движении и почтение, и затаённую тревогу.

Анна ответила лёгкой улыбкой — не показной, не властной, а той, что согревает, как слабый, но верный огонёк в тёмной комнате. Она шагнула внутрь.

Лиша, лежавшая на кровати, попыталась приподняться, но застыла под одним-единственным жестом Повелительницы — спокойным, уверенным, не терпящим возражений.

— Как вы себя чувствуете? — спросила Анна тихо, почти шёпотом: рядом, свернувшись клубочком, сладко посапывала Тисса, и нарушать её сон казалось почти кощунством.