— Всё хорошо, — так же негромко отозвалась Лиша. — Ваш лекарь — просто волшебник.

Анна снова улыбнулась, скользнув взглядом по мирно сопящей девочке. В этом безмятежном дыхании было столько хрупкой, драгоценной тишины, что на мгновение даже собственные тревоги показались ей мелкими и незначительными.

— Утром я покину Оттамору, — наконец произнесла она, и слова прозвучали не как объявление, а как осторожное прикосновение к чужой судьбе.

Тереса, стоявшая за её спиной, вдруг напряглась, будто кто-то дёрнул невидимую струну внутри неё. Она метнула тревожный взгляд на Лишу — словно искала в её лице подсказку, как теперь дышать.

— Вы можете остаться здесь, пока не окрепнете, — продолжила Анна, голос её звучал ровно, без пафоса, но в каждом слове чувствовалась твёрдость, за которой стояла ответственность. — А потом будете вольны сами решать: остаться или покинуть Оттамору. В любом случае властелин окажет вам помощь и гарантирует вашу безопасность.

— То есть… мы можем вернуться домой, в Иррилию? — проговорила Тереса, и в этом вопросе дрожала не просто надежда — в нём звенела целая жизнь, которую она пыталась собрать из осколков.

— Это ваш выбор, — ещё раз спокойно повторила Анна.

— Лиша, ты это слышала? — не удержавшись, Тереса порывисто подскочила к кровати, глаза её сияли, будто в них зажёгся маленький, нетерпеливый огонь.

Подруга улыбнулась ей в ответ, но улыбка вышла тонкой, как лёд на весеннем ручье: снаружи — ясная, а внутри — полная трещин. В её глазах не было той бурной радости, которую так отчаянно пыталась излучать Тереса. Анна, казалось, читала эти чувства без слов. Вернуться туда, где всё было разрушено, где каждый камень напоминал о потерянных, о тех, кого уже не обнять… Это не праздник — это испытание, в котором нужно заново учиться дышать.

Но, как она и сказала, этот выбор они должны сделать сами.

Повелительница повернулась, чтобы уйти, но у самого порога всё же остановилась. Не для того, чтобы добавить что-то важное, а чтобы оставить с ними не приказ, а тихий, почти домашний совет — как оставляют тёплый плед на плечах, когда за окном начинает холодать.

— Возможно, в скором времени в Иррилии начнётся война, — негромко добавила Анна уже с порога, и эти слова упали в тишину комнаты, как тяжёлый камень в спокойную воду — круги пошли, дрогнула гладь, и прежний покой уже не вернуть. — Поэтому, быть может, лучше немного переждать.

Девушки замерли, будто чьи-то невидимые руки вдруг стиснули им плечи, не давая шевельнуться. Они переглянулись — в этом взгляде мелькнуло что-то общее: растерянность, смешанная с тревогой, словно они вдруг увидели впереди не дорогу домой, а тёмный, изломанный путь, где каждый шаг грозит бедой. Их глаза, полные волнения, провожали закрывавшуюся за Повелительницей дверь, будто она уносила с собой не только голос Анны, но и последнюю уверенность в том, что всё будет хорошо.

Дверь тихо щёлкнула, вставая на место, и этот короткий звук прозвучал как черта, проведённая между «до» и «после». В комнате повисла тишина, густая и тяжёлая, в которой теперь слышались не радость и надежда, а осторожные, едва уловимые шаги страха. Тереса медленно обернулась к Лише, будто искала в её взгляде хоть крупицу спокойствия, но нашла там лишь отражение собственной тревоги.

А за дверью, в длинных, пустынных коридорах, шаги Повелительницы растворялись в полумраке — она шла дальше, оставляя за собой не только слова, но и тяжесть чужого выбора, который теперь предстояло сделать этим двум измученным, но не сломленным девушкам.

***

В полумраке походного шатра, пропахшего кожей, пылью и холодным железом, генерал Ардэн Тадж держал в руках не просто карту — он держал судьбу целой земли. Здесь, в этом тесном, но священном для армии пространстве, рождались решения, от которых зависели тысячи жизней. Здесь сплетались в тугой узел стратегия и отчаяние, расчёт и ярость.

Дела шли тяжело. Военные столкновения вспыхивали то тут, то там, словно искры от сырого костра — частые, злые, но не дающие настоящего жара. Главенство металось от одного лагеря к другому, перекатывалось, как тяжёлый шар по неровной доске. Но аркахалонцы держались. Они не позволили врагу перешагнуть границу — ни на шаг, ни на пядь. Их упорство было сродни камню, который вода точит, но не может сдвинуть.

После череды боёв Ардэн пересмотрел изначальный план. Астаринцы шли в союзе с вакхалийцами — а последние славились как искусные всадники и непревзойдённые лучники, чьи стрелы находили цель даже в густом дыму. В чём‑то вакхалийцы напоминали варгалов — та же дикая, стремительная сила, та же звериная хватка в бою. Поэтому Ардэн перераспределил силы: аркахалонцам предстояло сдерживать астаринцев, а вакхалийцев взяли на себя варгалы под началом Руко Таша.

К тому же, несмотря на то что Левиния всё ещё зализывала раны после вторжения астаринцев и едва стояла на ногах, регент прислал подкрепление. Людей было немного, но в войне порой решает не количество, а тот самый лишний клинок, оказавшийся в нужный миг в нужном месте.

— Разведчики докладывают, что их силы в большей части собираются здесь и здесь, — докладывал один из командующих, водя пальцем по измятой карте.

— Видимо, они рассчитывают ударить одновременно с двух сторон, — добавил второй, хмуро щурясь, будто пытался разглядеть врага сквозь пергамент.

Ардэн молчал. Его взгляд скользил по линиям, изгибам рек, отметкам высот — по этой плоской, сухой схеме мира, в которой завтра могли погибнуть сотни.

— Пойдём на опережение, — наконец произнёс он, и голос его прозвучал как удар стального клинка о камень — чёткий, без дрожи. — Это наши земли. Мы знаем их лучше них. Нападём ночью. Войдем в их лагерь отсюда и отсюда, — он ткнул пальцем в карту, будто вонзал остриё в самое сердце вражеской позиции. — Выделимся на четыре группы. Выступим после заката. Батуш, Ураф и Гиёк — вы с правого фланга. Руко, ты обеспечишь нас разведчиками. Нужно убрать часовых.

Арган, стоявший чуть в стороне, внимательно осмотрел карту.

— Десятерых варгалов хватит, — спокойно произнёс он, голос его звучал так же ровно, как лезвие, проверенное на ногте.

Генерал коротко кивнул, принимая эту уверенность как щит. В этот миг в шатёр скользнул один из воинов — запылённый, с тяжёлым взглядом человека, привыкшего приносить вести, от которых сжимается сердце.

— Генерал, — он склонился в коротком поклоне. — Прибыло письмо из столицы.

Ардэн принял свиток. Пальцы его сомкнулись вокруг него, будто он пытался выжать из бумаги саму суть происходящего. Руко, стоявший ближе всех, единственный заметил, как в один миг изменилось лицо генерала: будто по нему пробежала тень, густая и холодная, как предрассветный туман. Пока остальные командиры продолжали обсуждать детали плана, Руко тихо подошёл к Ардэну.

— Что-то случилось в столице? — спросил он тихо, так, чтобы услышал только генерал.

Ардэн не ответил. Он развернул письмо, пробежал глазами строки — и вдруг сжал бумагу с такой силой, что костяшки пальцев побелели, а пергамент захрустел, сдавленный, как горло в удушающем захвате. В его взгляде вспыхнула ярость — дикая, обжигающая, готовая сжечь всё вокруг.

В следующий миг он одним резким движением перевернул стол. Карты, чернильницы, глиняные фишки — всё полетело на пол, разлетаясь, как осколки разбитой надежды. Командующие в испуге отпрянули, глядя на своего генерала так, будто перед ними стоял не человек, а разбуженный вулкан.

Тяжело дыша, Ардэн швырнул в угол смятое письмо. Затем, не сказав ни слова, он резко развернулся и вышел, оставив за собой звенящую тишину и запах гари — будто в шатре только что пронеслась буря.

Пока командиры растерянно смотрели ему вслед, Руко наклонился и поднял брошенный свиток. Осторожно, чтобы не порвать и без того измученную бумагу, он расправил его, разглаживая пальцами каждую складку.

Письмо было от первого советника, айшира Анаташа. Весть начиналась спокойно: в столице всё под контролем, Дэниз Вейшад следит за порядком, никто не смеет нарушить мир, возведённый руками Повелительницы. Всё звучало ровно, уверенно, почти утешительно — вплоть до последней строки, которая ударила, как кинжал в спину: