— Ваше величество, зачем же так нервничать? — спокойно отозвалась Нина.

— Ты что, издеваешься надо мной, дрянь?! — прошипел он, вцепившись в металл, будто хотел вырвать прутья голыми руками.

— Отнюдь, — покачала головой женщина. — Вы настойчиво требовали встречи с вождём Аджерханом. Ваша просьба исполнена.

Руко, сопровождавший Нину, подошёл ближе к решётке. Свет от факела в его руке метнулся в сторону, озарив соседнюю камеру. Григориан невольно вздрогнул. Прямо к каменной стене был прикован Аджерхан — без сознания, весь в запёкшейся крови, с глубокими ссадинами и тёмными подтёками.

— Что?.. Как?.. — выдохнул король, голос его сорвался, потеряв прежнюю силу.

— Почему вы так удивлены? — холодно произнесла Нина. — Узурпатор получил своё наказание.

Григориан перевёл на неё тяжёлый, полный ярости взгляд.

— А что касается тебя, — Нина повернулась к молчаливой Айлин.

— Не трогай её! — рявкнул король, бросаясь к решётке, будто мог дотянуться до Нины сквозь прутья. — Если хоть пальцем её коснёшься…

— Хорошая работа, Лея, — улыбнулась Нина, и в этой улыбке не было ни злорадства, ни торжества — только спокойная удовлетворённость.

Тихая, покорная фаворитка вдруг рассмеялась — громко, свободно, искренне, словно сбросила с плеч тяжёлый груз, который носила годами.

— Как же я рада видеть вас, наставница! — выдохнула она, и глаза её сияли так, как никогда прежде. — Наконец‑то всё это закончилось…

— Я тоже рада, моя дорогая, — ответила Нина и, шагнув ближе, обняла девушку.

— Что это значит?! — хрипло выкрикнул Григориан.

Он переводил взгляд с одной на другую, пытаясь осознать, что происходит. Лицо Айлин — то самое, знакомое, столько раз виданное в минуты близости и тревоги — теперь казалось ему чужим. Улыбка, расцветшая на нём, была иной: настоящей, свободной, счастливой. И от этого понимания королю стало по‑настоящему страшно.

— Ты! — зарычал он, и в этом рыке уже не было королевского величия — только звериная ярость и горькое осознание предательства. — Мерзкая предательница! Дрянь! А как же ребёнок?!

Айлин — или, вернее, Лея — улыбнулась ещё шире.

— Ребёнок? Его нет и никогда не было, мой король. Чтобы стать предательницей, нужно было изначально быть на вашей стороне. А я всегда была и буду верна только своей Повелительнице.

— Повелительнице? — процедил Григориан, улавливая главное слово, как остриё, вонзившееся в грудь. — Ты… всё это время… с самого начала… ты работала на эту девку Баладжар?!

Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и горький, но ответа он не получил. Обе девушки, подарив ему ещё по одной яркой, насмешливой улыбке, развернулись и ушли. За ними последовал и Руко, унося с собой факел — единственный источник света.

Тьма медленно сомкнулась вокруг. Король Григориан Лиффинстен остался один, в холодной, сырой камере, и теперь из его груди рвались не приказы и угрозы, а бессильные, хриплые проклятия, которые растворялись в тишине, не находя ни отклика, ни сочувствия.

***

— Наш дорогой гость с удобством расположился в своих новых покоях, — отчиталась Нина, склонив голову в почтительном полупоклоне, но в её голосе не было и тени сочувствия — лишь спокойная удовлетворённость человека, который безупречно выполнил свою часть замысла.

— Хорошо. Всё просто замечательно, — ответила Анна, не оборачиваясь.

Она стояла у балкона, вцепившись в резные перила так, что подушечки пальцев побелели, будто из них выжали всю кровь. Внутри неё всё клокотало — чувства накатывали волнами, то обжигая ледяной яростью, то опаляя горькой, долгожданной надеждой. Мысли путались, ускользали, не желая складываться в стройную цепь, и Анна усилием воли заставляла себя дышать ровно, сдерживать этот бурный поток, чтобы он не захлестнул её раньше времени.

То, к чему она готовилась больше десяти лет — выстраивая планы, жертвуя сном, пряча слёзы и стискивая зубы от бессилия, — вот‑вот должно было свершиться. Тени прошлого, которые столько лет тянулись за ней, цепляясь за плечи холодными пальцами, наконец обретут плоть и имя. И те, кто когда‑то стоял у трона и улыбался, пока её семья истекала кровью, скоро получат заслуженное наказание. Не месть ради мести, не вспышка гнева — а холодный, неотвратимый приговор, выстраданный годами молчания.

Анна медленно обернулась, и в её взгляде, устремлённом на Нину, не было ни торжества, ни радости — только стальная решимость, от которой даже воздух вокруг будто становился холоднее.

— Нина, — проговорила она, и голос её прозвучал непривычно ровно, почти безжизненно, как у человека, который давно принял самое тяжёлое решение и теперь лишь исполняет неизбежное. — Подготовьте наилучшие покои. Скоро к нам начнут стекаться дорогие гости.

***

Слова Анны оказались пророческими — в летописях едва ли наберётся с десяток упоминаний о том, как собирался Совет континента. И вот теперь главы всех государств, раскинувшихся на материке, сошлись в одном месте — в королевском дворце Иррилии. Их снедало единое, жгучее беспокойство: правомерны ли действия Повелительницы Аркахаллы, Анны Баладжар? В их взглядах читалась не просто насторожённость — в них плескался холодный страх перед тем, как один человек способен перекроить судьбы целых народов.

Инициатором созыва Совета выступил король Каурии. Едва разнёсся слух, что король Астарина оказался под контролем Анны, гневные послания полетели во все концы континента, словно горящие стрелы, поджигающие сухую траву. Вскоре в Иррилию начали стекаться самые влиятельные и могущественные люди материка — каждый в окружении свиты, каждый с собственной тенью подозрений и амбиций.

— Король Каурии вместе со своими помощниками уже у ворот дворца, — доложила Нина, входя в кабинет без стука — привычка, которую Анна давно простила ей за скорость и точность.

— Замечательно, — спокойно отозвалась Анна, откладывая в сторону стопку документов, края которых уже истрепались от частых прикосновений. — Совет состоится завтра в полдень. Надеюсь, этого времени им хватит, чтобы отдышаться после дороги и уверить себя, что всё ещё под их контролем.

Она вдруг неловко заёрзала на месте и принялась вертеть в пальцах перо — тонкое, с чуть потемневшим от времени стержнем. Этот жест был ей не свойственен: обычно её руки оставались неподвижными, будто отлитыми из бронзы. Но сегодня нервозность прорывалась сквозь броню выдержки.

Нина молча проследила за этим движением и сразу поняла, что именно тревожит Повелительницу.

— «Почётные гости» прибудут как раз вовремя, — тихо произнесла она. — Утром они уже будут здесь.

— Вот как, — Анна пожала плечами, стараясь выглядеть беззаботной, но в этом жесте сквозила натянутость, словно ткань на слишком туго натянутой раме. — Что там с ужином?

Нина бросила взгляд на старинные напольные часы — их мерный, тяжёлый ход всегда успокаивал, напоминая, что время не спешит ни к добру, ни к худу.

— Уже должен быть готов.

— Хорошо, — кивнула Анна и поднялась со своего места, расправляя складки платья, будто сбрасывая с плеч невидимую тяжесть. — Пойдём.

Усталость давила на плечи, словно накидка из свинцовых пластин. Объём работы, который ей пришлось взвалить на себя, мог бы сломать и более крепкого человека. Но вместо того чтобы искать уединения и отдыха, Анна шла навстречу вечеру — и в этом странном выборе была своя логика: ей нужно было хоть на несколько часов поверить, что она не только Повелительница, несущая на себе груз судеб, но и просто женщина, окружённая теми, кто ей дорог.

В зале её уже ждали. При виде Анны все присутствующие склонились в почтительном поклоне.

— Приветствуем светлейшую Повелительницу, — прозвучал хор голосов, ровный и торжественный.

На её лице расцвела улыбка — не показная, не рассчитанная на эффект, а та, что рождается изнутри, когда видишь знакомые лица среди бушующего моря чужих взглядов. Этот ужин она задумала не для дипломатии и не для укрепления союзов — она хотела просто побыть среди своих, чтобы на время забыть о грядущих бурях.