Но пришедший не стал нападать. Он тихо опустился рядом.

— Ваше величество… — прошептал Фред Либрат, и голос его дрожал от волнения и бессильной ярости.

Он занял этот пост совсем недавно — сразу после того, как в очередном приступе гнева Григориан убил его предшественника. Его отец и старший брат входили в совет короля и были верными соратниками монарха. Сам Фред не разделял их взглядов, но не мог открыто противиться старшим. Он боготворил королеву, а со временем в его сердце родилось и нечто большее — чувство, которое он никогда не посмел бы произнести вслух, ведь он был на семь лет моложе её.

Сейчас, видя её такой — избитой, но всё ещё гордой, — он едва сдерживал ярость. Как может король так обращаться с женщиной, которая даже в унижении остаётся воплощением достоинства? И как он, Фред, может быть настолько бессилен, что не способен её защитить?

Он достал из кармана платок и осторожно потянулся, чтобы вытереть кровь с её разбитой губы. Но его руку резко перехватили.

Эриэлла подняла на него взгляд — в нём не было упрёка, но была такая стальная твёрдость, что он невольно отступил. Она оттолкнула его руку, поднялась, хотя ноги подкашивались, и она едва не упала.

— Ваше величество! — взволнованно воскликнул Фред, протягивая руки, чтобы поддержать её.

Она снова остановила его одним взглядом — и он послушно отступил на шаг. Сочувствие? Нет, сейчас это было бы оскорблением. Даже в крови, в синяках, едва держась на ногах, она оставалась королевой.

Пошатываясь, Эриэлла вышла из зала, держа спину прямо, будто на ней всё ещё лежала тяжесть короны.

***

Вечер окутал дворец тяжёлым, обманчиво спокойным покрывалом. И всё же в его стенах кипела жизнь — в банкетном зале гремел праздник. Новость о беременности любовницы короля была встречена аристократами с показной радостью: каждый изгиб губ, каждый восторженный возглас был не проявлением искреннего счастья, а хрупкой бронёй, призванной защитить собственную жизнь. Любое неосторожное слово, малейшее сомнение могли стоить головы — и потому улыбки сияли ярче драгоценных камней, а тосты звучали громче обычного.

А где-то в глубине дворца, в своих покоях, сидела её величество. Здесь не было ни музыки, ни звона бокалов, ни фальшивых поздравлений. Вернувшись после той роковой встречи с королём, Эриэлла отдала чёткие, холодные приказы: принца Райана немедленно отвести в его покои, не спускать с него глаз, по возможности ограничить передвижения по дворцу и любой ценой исключить встречи с отцом. Теперь, когда угроза прозвучала вслух, она не могла позволить себе ни единой ошибки.

В полумраке комнаты королева сидела у окна, глядя в бездонное небо. Ни одна свеча не горела — лишь лунный свет и россыпь звёзд освещали её лицо, придавая ему призрачную бледность. Даже сюда, сквозь толстые стены и тяжёлые портьеры, доносились отголоски веселья: раскаты смеха, звон хрусталя, гул голосов, опьяневших от вина и страха. Эти звуки казались ей насмешкой судьбы.

Когда-то, ещё в юности, когда поведение Григориана стало невыносимым, она решилась на отчаянный шаг: тайком покинула дворец и вернулась в отчий дом. Под проливным дождём, с распухшими от слёз глазами, она упала к ногам отца, умоляя расторгнуть этот брак, позволить ей вернуться. Она рассказывала ему, как несчастна, как каждый день во дворце становится для неё пыткой. Но в ответ она увидела лишь ледяной холод в его взгляде. Вместо помощи он накричал на неё и ударил по щеке. «Место королевы — это честь для тебя!» — прогремел он тогда, запрещая даже думать о разводе. Он не хотел слышать о её боли — он видел в ней лишь инструмент, скрепляющий союз двух домов.

Единственным, кто в тот дождливый день протянул ей руку, был её младший брат. Но сердце Эриэллы к тому моменту уже успело окаменеть от обиды и унижения, и она отвергла его помощь. С тех пор он раз за разом пытался достучаться до неё, но она сознательно обрубила все связи с семьёй. Даже когда отец умер, а брат стал маркизом, он не оставлял попыток хоть чем‑то облегчить её участь.

Теперь, оглядываясь назад, она всё чаще задавалась горьким вопросом: не лишила ли её гордость единственного шанса на спасение? Может, если бы она приняла тогда его руку, ей не пришлось бы столько лет терпеть этот кошмар? Но сейчас было уже поздно. По приказу Григориана её брат командовал войсками на фронте, ведя битву против Аркахаллы. Не было ли это продуманным ходом короля — убрать подальше единственного человека, который мог бы стать для неё опорой? Брат никогда не скрывал своего презрения к тому, как обращаются с его сестрой, и всё равно продолжал оплачивать бесконечные счета, которые король присылал ему. Он верил, что эти деньги хоть как‑то помогут Эриэлле и племяннику. Он даже не догадывался, что ни одна монета из этих сумм так и не дошла до них.

Королева сидела неподвижно, будто сама превратилась в изваяние. Лунный свет выхватывал из темноты тёмный, налившийся кровью синяк на её левой щеке — молчаливое свидетельство «любви» короля.

Тихий стук в дверь прозвучал в тишине, как удар молотка по стеклу. Эриэлла даже не повернула головы. Она не хотела никого видеть, не хотела ни слов утешения, ни пустых вопросов о самочувствии.

— Я же сказала не беспокоить меня, — устало, почти безжизненно отозвалась она.

Но вместо привычной служанки в комнату скользнула фигура, которую она ожидала увидеть меньше всего.

— Прошу прощения, ваше величество, но дело не терпит отлагательств, — раздался голос Айлин.

На мгновение в груди королевы вспыхнул гнев — горячий, обжигающий, готовый выплеснуться в крике. Ей хотелось, чтобы эта девушка, любимая фаворитка короля, испытала хоть малую долю той боли, что терзала её саму. Хотелось видеть её сломленной, униженной. Но пламя тут же погасло, едва она взглянула на неё. Ведь, если быть честной, Айлин никогда не делала ей зла. Она всегда держалась вежливо, никогда не шла против приказов королевы, не плела интриг у неё за спиной. Она просто была той, кого выбрал король. А корень всех её бед — не эта девушка, а сам Григориан Лиффинстен. Он был источником всех ран, всех унижений. Он — её муж и отец её ребёнка — причинил ей больше боли, чем кто‑либо другой.

Новый взрыв смеха донёсся из банкетного зала. Праздник длился уже несколько часов, и вино успело затуманить разум сильных мира сего: теперь любая нелепость казалась им поводом для веселья.

— Что же виновница торжества покинула праздник? — спросила Эриэлла без тени эмоций, будто речь шла о чём‑то совершенно незначительном.

— Официальная версия — недомогание из‑за беременности, — Айлин подошла ближе и слегка пожала плечами. — Реальная, как я уже сказала, — встреча с вами. К сожалению, за мной теперь следят куда пристальнее. Куда ни пойду — по пятам бегут няньки, словно я ребёнок, а не взрослая женщина. Уф, как же это раздражает.

Девушка встала рядом с королевой. Лунный свет, льющийся из окна, ясно очертил черты лица Эриэллы, и Айлин невольно вздохнула, заметив огромный синяк.

— Времени мало, поэтому перейду сразу к делу, — голос фаворитки вдруг стал непривычно серьёзным. От её обычной игривой улыбки не осталось и следа, и именно эта перемена заставила королеву наконец повернуться к ней.

Айлин достала из кармана конверт.

— Это послание от моей госпожи. В нём — предложение, которое, на мой взгляд, может вас заинтересовать. На вашем месте я бы не стала его отклонять.

Видя, что королева не спешит брать письмо, девушка положила его на низкий столик рядом с ней.

— Если после прочтения захотите сдать меня королю — ваше право. Но предупреждаю: я сделаю всё возможное, чтобы ни единому вашему слову не поверили. Думаю, не стоит объяснять, на чьей стороне будет его величество. Все подробности вы найдёте в письме. На этом всё.

С этими словами фаворитка направилась к двери. Уже у самого порога она остановилась и обернулась.

— Ваше величество, — тихо произнесла она, — надеюсь, что вы поймёте меня и когда‑нибудь простите.