Несмотря на тяжёлую ситуацию на фронте, на нехватку припасов и вооружения, король выглядел почти счастливым — его глаза горели странным, лихорадочным огнём.

— А, королева, — бросил он, едва удостоив её взглядом. — Ты тоже пришла меня поздравить?

— Ваше величество, эти слухи…

— Думаю, надо устроить банкет, — перебил её Григориан, не давая договорить.

Один из советников неловко откашлялся:

— Я не думаю, что сейчас подходящий момент… На фронте…

— Закрой рот! — рявкнул король, и голос его прогремел, как удар хлыста. — Кто ты такой, чтобы оспаривать моё слово?!

Советник рухнул на колени, побелев от страха:

— Прошу прощения…

— Немедленно начните подготовку к банкету! У меня будет сын! — радостно воскликнул Григориан, целуя руки своей фаворитки. — Моя возлюбленная носит драгоценное дитя!

— Поздравляем, ваше величество!

— Это радостные вести!

Советники поспешно поддакивали, их голоса звучали неестественно бодро, будто они пытались заглушить собственный страх.

— Подготовьте лучшие напитки и кушанья! Пусть каждый узнает, что моя возлюбленная носит драгоценного наследника!

Пока советники суетились, исполняя эти безумные приказы, Эриэлла чувствовала, как внутри неё закипает отчаяние, смешанное с яростью.

— Драгоценное дитя? — тихо произнесла она, но голос её прозвучал в зале отчётливо, как звон разбитого стекла. Каждый замер, услышав эти слова. — Ваше величество, придите в себя! Вы хотите устроить пир, когда ваш народ страдает? Сын? Драгоценное дитя? У вас уже есть сын! Он ждёт и надеется на встречу с отцом, пока тот развлекается с танцовщицами! Хоть на минуту задумайтесь, что с вами происходит! Ребёнок, которого носит эта женщина, не может стать наследником. Он будет внебрачным ребёнком от простолюдинки! Вы…

— Заткнись! — взревел король, и от этого крика, казалось, содрогнулись стены.

Девушка, сидевшая у него на коленях, вдруг расплакалась.

— Я… королева… вы ведь тоже мать… разве можете вы… — не в силах справиться с эмоциями, она вскочила и выбежала из зала, оставив после себя звенящую, неловкую тишину.

Григориан поднялся. Его взгляд метался, как у загнанного зверя, глаза покраснели от ярости. Советники вжали головы в плечи, стараясь стать незаметными. Все понимали: сейчас разразится буря.

— Я долго терпел твоё поведение. Закрывал глаза на многое. Но не позволю оскорблять ни её, ни её дитя. Говоришь, мой сын? А мой ли он вообще? Если бы он и правда был от меня, я бы хоть что-то чувствовал, глядя на этого щенка. Но почему тогда один его вид выводит меня из себя?

— Как вы можете такое говорить… — прошептала Эриэлла, не веря собственным ушам.

Все эти годы, несмотря на кошмар их семейной жизни, она не знала других мужчин. Сколько было тех, кто предлагал ей утешение, кто хотел согреть постель одинокой королевы? Но она хранила верность супругу. Любой, кто видел принца, мог с уверенностью сказать: Райан — точная копия короля.

Когда-то, будучи юной невестой, она надеялась, что всё наладится, что муж будет добр к ней. Но время шло, а ничего не менялось. Король приходил к ней лишь затем, чтобы зачать ребёнка, и делал это ровно столько, сколько требовалось. Когда беременность наступила, эти редкие встречи прекратились вовсе. Тогда же он перестал скрывать свои похождения, и число его любовниц росло с пугающей скоростью. Её репутация рушилась на глазах, но Эриэлла всё равно терпела. Терпела ради сына, ради долга, ради призрачной надежды, что когда-нибудь он вспомнит, что у него есть семья.

Но унижать её сына она больше не позволит.

— Я требую развода, — произнесла королева громко и твёрдо, и в этом голосе не было ни мольбы, ни слёз — только сталь, выкованная годами молчания.

Присутствующие замерли, будто окаменев. Это был едва ли не первый раз, когда её величество открыто пошла против воли супруга. Все эти годы она беспрекословно следовала за ним, скрывая боль за вежливыми поклонами и тихими словами.

— Пошли все вон, — угрожающе бросил король, и в его тоне прозвучало обещание грозы, которая вот-вот обрушится на того, кто посмеет ослушаться.

Советники, словно стая вспугнутых птиц, поспешно покинули зал, стараясь не шуметь, не привлекать к себе внимания, будто даже шорох их шагов мог обернуться бедой. Единственным, кто задержался, был молодой секретарь короля — Фред Либрат, второй сын герцога Либрата. Он застыл на месте, не решаясь сделать ни шага: всем было ясно, что, оставшись наедине с королём, королева окажется в ловушке, где любая слабость станет смертным приговором.

— Я сказал всем выйти! — рявкнул Григориан, и голос его прокатился по залу, как раскат грома.

Фред вздрогнул, до белизны сжав кулаки, но так и не сдвинулся с места — будто ноги приросли к каменным плитам.

— Вы не расслышали приказа его величества? — холодно, почти безразлично произнесла королева Эриэлла, и в этом спокойствии было больше угрозы, чем в любом крике.

Секретарь склонил голову, на мгновение задержал взгляд на королеве — словно хотел передать ей без слов всё своё бессилие и отчаяние, — и вышел. Тяжёлые двери закрылись, отрезав её от хоть какого‑то подобия защиты.

Король и королева остались вдвоём. Эриэлла собрала всю свою волю в кулак, выпрямилась и смотрела, как Григориан медленно, неумолимо приближается — шаг за шагом, будто хищник, который уже знает, что жертва не сбежит.

— Повтори, пожалуйста, что ты сказала… Я, видимо, плохо расслышал, — произнёс он обманчиво мягким тоном, и от этой притворной нежности у Эриэллы по спине пробежал ледяной холод.

Сердце билось в груди так отчаянно, будто хотело вырваться наружу. Она знала, сколько жизней оборвалось по воле этого человека — и не по приказу, а по его собственному, внезапному капризу. Да, она боялась его — чего скрывать. Но страх не должен был управлять её словами.

— Я хочу развестись, — повторила она, и голос прозвучал твёрдо, хотя внутри всё дрожало.

Её щёку обожгло огнём. Удар был таким резким и сильным, что она не удержалась на ногах и рухнула на пол. Во рту появился металлический привкус крови.

— Это был первый и последний раз, когда ты, дрянь, посмела опозорить королевскую семью, — прошипел Григориан, и в его глазах плескалась не просто ярость — там клубилось безумие.

— Опозорить?.. — прошептала Эриэлла, прижимая дрожащую руку к горящей щеке. Её голос звучал тихо, но в нём не было ни мольбы, ни слёз — только горькая, выжженная правда. — Вы слышите себя? Вы собственными руками уже давно опозорили эту семью!

Следующий удар пришёлся в живот. Она не смогла сдержать стон, согнулась, свернувшись калачиком прямо на холодном полу, и на мгновение мир сузился до этой острой, разрывающей внутренности боли.

Григориан присел рядом. Какое‑то время он просто смотрел на неё, будто изучал, как редкий, но уже надоевший экспонат. Потом грубо схватил за подбородок, заставляя поднять лицо, встретиться с ним взглядом.

— Скажу только один раз. Если ты ещё посмеешь выставить меня дураком, я убью и тебя, и твоего щенка собственными руками, — тихо, почти буднично произнёс он, и от этого спокойствия становилось ещё страшнее.

Глядя в эти пустые, бездушные глаза, Эриэлла подумала только одно: «Сумасшедший». Перед ней был не король, не муж, не человек — перед ней был безумец, которого никто не мог остановить.

— Ах да, ваше величество, — поднимаясь, небрежно бросил Григориан, — раз уж вы плохо себя чувствуете, лучше пропустите сегодняшний банкет. Свои поздравления сможете выразить позже. Я пойду первым.

Он оставил её там, сломленную и разбитую, и вышел, будто ничего не произошло.

Эриэлла, собрав последние силы, села, упираясь трясущимися руками в холодный пол. Она сидела спиной к выходу и потому не сразу поняла, что в зал кто‑то проскользнул. Сердце на мгновение замерло, сжалось в ледяной комок: вдруг это король вернулся, чтобы закончить начатое? Она сжалась, готовясь к новым ударам, к новой вспышке боли.